Глава 3

Мири

Больше всего на свете сейчас мне хочется заглушить голоса в голове. Шепот Вейна, призрак отца Лины, собственные сомнения. Я включаю огромную панель голографического телевизора. Пусть хоть фоном заполнит пространство и отвлечет от тревожных мыслей.

И застываю.

На экране она. Джорджина Рейнхарт. Её лицо, высеченное из льда и непоколебимой уверенности, заполнило всю стену. А рядом… рядом моя собственная фотография. Улыбающаяся, счастливая, сделанная ещё в той, прошлой жизни. И сейчас этот образ смотрящего с экрана наивной дурочки кажется мне оскорблением.

Голос Джорджины, отточенный и пронизывающий, не оставляет места для сомнений.

—…не жертва, граждане. Не заблудшая душа. Мири Эллендар сознательная еретичка, добровольно вставшая на путь Тьмы. Она предала нас. Предала свои корни. Она отдала свою душу монстру, которого мы считали поверженным, и её руки обагрены кровью героя, моего мужа, Маркуса Рейнхарта.

Слово «еретичка» вонзается в живот горячим ножом. «Сознательная» — второй удар. Я чувствую, как кровь отливает от лица, оставляя щеки ледяными. Я цепенею, не в силах отвести взгляд от своего улыбающегося лица на фоне портрета сурового Маркуса.

— Она не заслуживает вашего сострадания! — Вещает Джорджина, и её глаза, холодные, как агат, словно смотрят прямо на меня, сквозь стены, сквозь чары, сквозь ложь. — Она угроза. Пособница тьмы. Особо опасная преступница, разыскиваемая за измену народу и убийство. И мы её найдём.

В комнате витает горечь от обиды и несправедливости. Но ведь они на нас напали, я всего лишь защищалась…. Я чувствую, как по моим рукам ползут мурашки, а тени в гостиной… тени шевелятся. Они сгущаются в углах, тянутся к стенам, становясь плотными, живыми, отражая бурю, бушующую у меня внутри.

— Я не… — шепчу я, но голоса нет. Только беззвучная паника. — Я не хотела…

И в этот миг сомнение, черное и липкое, заползает в самую душу. А что, если она права? Я убила человека. Я стою рядом с Тёмным Владыкой, сплю в его объятиях, жажду его прикосновений. Моя сила от Тьмы. Может, я и правда монстр? Может, эта ненависть ко мне… справедлива?

Внезапно экран гаснет. Я вздрагиваю и чувствую, как по щеке скатывается предательская горячая слеза. Потом вторая. Я не могу сдержать их. Это не просто обида. Это стыд. Это ужас от того, что тебя видят не тобой, а карикатурным злодеем, и самая страшная часть тебя шепчет: «А вдруг они видят правду?»

— Бред, — его голос, тихий и твердый, разрезает тишину прямо у моего уха. Я даже не услышала, как он подошел. Его руки обнимают меня сзади, прижимая спину к его груди, такой твердой и надежной. — Это бред сумасшедшей, ослепленной жаждой власти женщины. Не верь ни единому слову.

Я оборачиваюсь к нему, и слёзы текут уже ручьем, смешиваясь с его рубашкой. Вся моя уверенность, весь тот стальной стержень, что я в себе выстроила, рассыпаются в прах под тяжестью этого публичного осуждения.

— Но я… я убила его, Нортан, — вырывается у меня с рыданием. — И я с тобой. И у меня эта сила… Может, они… может, они правы? Может, я…

Он крепче прижимает меня к себе, и его объятия - единственное, что удерживает меня от того, чтобы разлететься на тысячи осколков.

— Слушай меня, — он говорит тихо, но так, что каждое слово вбивается в сознание. — Если бы тот человек был тем святым, каким его выставляют, он бы не вырезал беззащитных в Мортвене. Он не убивал бы женщин и детей. Его смерть не ошибка. Это справедливость. Возмездие, которое настигло его спустя десятилетия. Ты была лишь орудием в руках этой справедливости.

Он отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть мне в глаза. В его взгляде нет ни капли сомнения. Только яростная, бескомпромиссная уверенность.

— Ты не монстр, Мири. Ты моя надежда. Ты свет в моей тьме. И тот факт, что ты переживаешь из-за этого, доказывает, что ты чище и лучше всех их, вместе взятых.

Его слова смывают с меня часть грязи, часть этого ядовитого стыда. Он не просто утешает. Он верит. Верит в меня сильнее, чем я сама.

И тогда он целует меня.

Его поцелуй - четкий приказ, который моё тело готово выполнить без малейших колебаний. Вся боль, все сомнения, выжжены этим прикосновением. Во рту остаётся только вкус его губ, тёмный, пряный, как запретная магия.

— Я не позволю им украсть тебя у меня, — его шепот обжигает губы. — Никто. Ты слышишь меня? Никто.

Я могу только кивать, теряя рассудок в его глазах. Воздух вокруг нас густеет, меркнет. Из углов комнаты выползают тени — живые, послушные ему. Они вьются вокруг его запястий, тёплые и плотные, как бархат.

— Я хочу, чтобы ты чувствовала только меня, — говорит он, и его голос низко вибрирует у меня в костях. — Ничего больше.

Одной тенистой лентой он мягко, но неумолимо затягивает повязку на моих глазах. Мир тонет во мраке. Другой поток тьмы обвивает моё правое запястье, затем левое, приковывая их к спинке дивана. Прохладная магия ласкает кожу, не оставляя синяков, но и не давая ни малейшего шанса освободиться.

Слепота обостряет все остальные чувства до боли. Я слышу, как шелестит его одежда, когда он сбрасывает её. Чувствую, как моё собственное платье расстёгивается и спадает с плеч. Кожа горит под прикосновением его пальцев и этих удивительных теней. Они скользят по бёдрам, к животу, к груди, и каждый мой нерв взрывается фейерверком удовольствия.

Боги, как же это... правильно. Мысль пролетает обрывком. Вот где моё место. В его власти. В его тьме.

— Ты только моя, — его голос звучит с торжествующим удовлетворением, пока губы опускаются с ключицы к груди. Он принимает мой сосок в рот, влажный жар его языка заставляет меня выгнуться в наручниках.

Но это только начало. Внезапно я чувствую нечто прохладное и невероятно гладкое у самых сокровенных мест. Это не его пальцы - это сама магия. Твердый, отполированный до шелковистости предмет, созданный из тени, входит в меня медленно, неумолимо заполняя. Он идеальной формы, будто создан специально для моего тела.

Да... ещё...

— Нравится? — Он шепчет прямо в ухо, пока теневая субстанция внутри меня начинает пульсировать, то расширяясь, то сужаясь.

Я могу только кивать, задыхаясь, когда он добавляет второй предмет - меньший, с замысловатыми гранями. Он находит именно то место внутри, от которого всё мое тело вздрагивает. Эти магические творения движутся в совершенном ритме, то нежно вибрируя, то слегка вращаясь, заставляя меня чувствовать каждую миллиметровую грань их движения.

Его пальцы присоединяются к этой игре, находя тот чувствительный бугорок, что заставляет меня кричать от нарастающего удовольствия. Другая тень обвивается вокруг моей шеи не сжимая, просто напоминая о его полном контроле.

Я тону... в нём... в этом...

Он играет мной как на изысканном инструменте, зная каждую струну моего тела лучше, чем я сама. Граница между физическим и магическим окончательно стирается. Я уже не могу отличить, где заканчиваются его пальцы и начинаются тени, где реальность переходит в магию. Я просто сосуд, наполняемый им и его силой, готовая переполниться от этих интенсивных ощущений.

Внутри всё сжимается, напряжение достигает невыносимого пика. Мое дыхание срывается, тело напрягается в наручниках, каждый мускул напрягается с ожиданием.

— Кончай, — приказывает он властно, и это слово становится спусковым крючком.

Взрыв сотрясает меня до основания. Беззвучный крик застревает в горле, пока волны удовольствия смывают последние обрывки мыслей, страха, боли. Слёзы катятся из-под повязки, смешиваясь с потом на моих висках. Мир сужается до этого дивана, до этих бархатных пут, до него.

Только когда последние судороги отпускают мое тело, наручники и повязка растворяются в воздухе. Его настоящие, теплые руки подхватывают меня, прижимают к груди. Я вся обмякшая, дрожащая от пережитого, прижимаюсь лицом к его шее, вдыхая знакомый запах.

Никаких слов не нужно. В тишине комнаты, в его объятиях, я нахожу окончательный ответ. Они могут называть меня кем угодно. Но здесь, в его власти, в этой абсолютной отдаче, я целая. Я его. И это единственная правда, которая имеет сейчас значение.

Я прихожу в себя постепенно, как будто всплывая со дна тёплого океана. Каждый мускул мой расслаблен, наполнен приятной тяжестью, а кожа до сих пор помнит прикосновения его магии. Я лежу, прижавшись щекой к его груди, слушая ровный, мощный стук его сердца. Оно бьётся спокойно и властно, как и он сам.

Но сквозь сладкую истому проступает трепетное желание. Эгоистичное. Я получила всё, а он?

Я медленно приподнимаюсь на локте, встречая его тяжёлый, тёмный взгляд. В глубине этих глаз всё ещё пляшут отсветы недавней страсти.

— Мне было... невероятно, — начинаю я, и голос мой звучит хрипло. — Но... а ты?

Уголок его губ приподнимается в едва заметной улыбке, полной скрытой угрозы и обещания.

— Наблюдать за твоим наслаждением — уже удовольствие, моя маленькая Светлая. Но раз ты настаиваешь... — Его голос низок и обволакивающ, как шёлк. — Я знаю один способ.

Он не двигается с места, но тени снова оживают. Две тёплые, плотные ленты мягко, но неумолимо обвивают мои бёдра и талию, приподнимая меня. Я чувствую, как скольжу по шелку дивана, и через мгновение опускаюсь прямо посреди его коленей. Он сидит, откинувшись на спинку, а я оказываюсь в его власти, зажатая между его мощными бёдрами и тенями.

Его пальцы в моих волах, отводят голову назад, к его плечу. Я чувствую его дыхание на своей шее.

— Закрой глаза, — командует он тихо, и я повинуюсь.

Затем я чувствую это. Плотное, упругое, обжигающе горячее прикосновение к моей щеке. Он достал свой член, и теперь водит им по моей коже. Сначала по щеке, медленно, почти нежно. Затем тяжёлая, влажная головка скользит по сомкнутым векам, оставляя след, потом спускается к губам. Он проводит ею по линии моих губ, заставляя их трепетать, требуя входа.

Это так унизительно. Так порочно. Боже, я хочу этого ещё.

— Открой рот, — звучит его приказ, и я немедленно подчиняюсь, чувствуя, как по телу разливается волна стыдливого возбуждения.

Он вводит его в меня не сразу. Сначала лишь несколько сантиметров, позволяя мне почувствовать вес и текстуру, привыкнуть к ощущению его во рту. Я пытаюсь дышать через нос, слыша его учащённое дыхание у себя над ухом. Пальцы его впиваются в мои бёдра.

— Глубже, — рычит он, и его голос лишён всякой нежности.

Он заполняет меня. Глубже, чем я думала, что возможно. Он входит в моё горло грубо, без предупреждения, заставляя слёзы тут же выступить на глазах. У меня срабатывает рвотный рефлекс, тело пытается вытолкнуть захватчика, но он держит мою голову в неподвижности, продолжая это медленное, неумолимое движение. Слёзы текут по моим вискам, смешиваясь с его слюной и моей.

И самое ужасное, самое прекрасное…. Мне это нравится. Мне нравится эта полная потеря контроля, это ощущение, что я всего лишь инструмент для его удовольствия. Нравится солёный вкус его кожи, звук его стонов, дрожь, пробегающая по его телу. Моё собственное тело отвечает ему, внутри всё сжимается от нового приступа желания.

Я поднимаю руки, запуская пальцы в его волосы, прижимаясь к нему, давая ему понять, что принимаю это. Всё. Я начинаю двигаться сама, находя ритм, который заставляет его закинуть голову и издать хриплый, сдавленный стон. Я хочу, чтобы он потерял контроль. Хочу, чтобы этот холодный, властный Владыка Тьмы растворился в наслаждении, что даю ему я.

— Мири... — слышу стон, полный агонии и предвкушения.

Я чувствую, как его тело напрягается до предела, слышу его прерывистое дыхание. Он пытается отстраниться, но я крепче прижимаю его к себе, принимая его глубоко в себя, в своё горло, в самый момент его кульминации.

Он издает низкий, животный крик, и его семя, тёплое и густое, заполняет мне рот. Я сглатываю, не отпуская его, чувствуя, как его могучее тело бьётся в конвульсиях наслаждения в моих объятиях.

Когда всё заканчивается, он тяжело дышит, его руки дрожат, обнимая меня. Тени рассеиваются. Я медленно отпускаю его, чувствуя собственную опустошённость и странное, безмерное чувство победы.

Он молча прижимает меня к своей потной груди, и его губы прикасаются к моей макушке в немом благодарном поцелуе. Никаких слов. Они не нужны. В этой тишине, пахнущей сексом и солью, мы оба получили то, чего хотели. Он полную власть. А я уверенность, что даже в своей власти он принадлежит мне.

Я лежу, прижавшись к его груди, чувствуя, как бьётся его сердце, уже не так яростно, как минуту назад, но всё так же мощно и властно. Его пальцы медленно, почти лениво перебирают пряди моих волос.

И тогда он говорит. Его голос, обычно такой твёрдый и уверенный, сейчас звучит приглушённо, как признание, вырванное из самой глубины души.

— Я не могу изменить свою суть, Мири. Я создан из тьмы, власти и крови. Это то, что я есть.

Я поднимаю на него взгляд, встречая его сумрачные глаза. В них нет извинения, только суровая, неприкрытая правда.

— Но я люблю тебя, — произносит он, и эти простые слова из его уст звучат сильнее любого заклинания. — Сильнее, чем любая магия. Глубже, чем самая древняя тень.

Моё сердце замирает, а затем снова начинает биться, посылая волны тепла по всему телу. Я прижимаюсь щекой к его груди, чувствуя шрам под кожей, след его прошлого, его боли.

— Я знаю, — шепчу я в ответ. — И я полюбила тебя, узнав сначала с худшей стороны. Ты был моим тюремщиком, моим кошмаром. Но теперь... теперь ты моё единственное убежище. С тобой я чувствую себя в безопасности так, как не чувствовала никогда и ни с кем. Твои поступки... они громче любых слов.

Он тяжело вздыхает, и его объятия становятся крепче, почти защитными. В его глазах вспыхивает знакомый огонь. Холодный, яростный, принадлежащий Владыке Тьмы.

— Тогда слушай и запомни, — его голос снова обретает стальную твердость. — Я оберну весь этот мир к твоим ногам, Мири. Если ты захочешь звёзд, я сорву их с неба. Если ты пожелаешь королевств, я повергну их троны в прах. И я убью любого, кто посмеет лишь прикоснуться к тебе. К твоей матери. К тому, что для тебя дорого.

Тени по стенам замирают, будто внимая клятве своего повелителя. Он смотрит на меня с такой интенсивностью, что захватывает дух.

— Огромная ошибка Вейна, — продолжает он, и его голос становится тише, но от этого только опаснее, — была не в том, что он решил сбежать, украв Астру. Глупец мог попытаться строить свою империю в каком-нибудь забытом богом углу. — Его губы искривляются в безжалостной улыбке. — Его роковой, смертельной ошибкой было то, что он посмел позвонить мне и сказать, что ты ему нужна.

Он произносит это слово с таким презрением, что по моей коже бегут мурашки.

— Потому что теперь, — заключает он, и в его глазах я вижу неумолимый приговор, — ему не жить.

В этих словах нет гнева. Есть лишь холодная, безличная уверенность в том, что должно произойти, как в смене времён года. И я, прижимаясь к нему, понимаю, что не чувствую ни капли страха или жалости. Только странное, тёмное спокойствие. Он моя буря, моя крепость и мой палач. И в этом хаосе я нашла свой дом.