Глава 33

Мири

Красная лампочка на камере загорается. Тихий щелчок. И всё. Мир за стенами студии перестаёт существовать. Остаётся только ослепительный свет, острый профиль Алисы Вонг напротив и моё собственное сердце, бьющееся на удивление спокойно.

— Добрый вечер. В студии Алиса Вонг. И мой гость сегодня — Мири Эллендар. Женщина, чьё имя последние месяцы не сходило с первых полос, обрастая мифами, страхами и обвинениями. Сегодня у нас есть уникальная возможность услышать её историю. От первого лица. Мири, спасибо, что пришли.

Её голос в наушниках звучит чётко, профессионально нейтрально. Я киваю, чувствуя, как губы сами собой складываются в лёгкую, сдержанную улыбку.

— Спасибо за приглашение, Алиса.

— Давайте начнём с чего-то простого, светлого. Каким было ваше детство? Какие воспоминания вам особенно дороги?

Вопрос обманчиво лёгкий. Но я понимаю её тактику. Сначала построить мост, показать меня человеком, а не монстром с экранов.

— Оно было… счастливым, — начинаю я, и голос звучит искренне. В голове всплывают образы: папины уроки на берегу озера, мамины пироги, запах старого дерева в нашем доме. — Мои родители… они были удивительными людьми. Отец учил меня видеть мир не чёрно-белым, а полным оттенков и связей. Мама учила доброте и стойкости. Мы много времени проводили вместе. Рыбачили, читали, просто молча смотрели на закат. Это было время, когда мир казался безопасным и понятным.

Алиса внимательно слушает, кивая.

— Вы учились в Академии Светлых Искусств? Какими были ваши увлечения, мечты?

— Да, я изучала литературу и историю, затем устроилась на работу в архив переписчицей. Мне всегда нравилось понимать, как устроены вещи. Не только магически, но и технически. Мечтала узнать как можно больше, как работает этот мир. — Я делаю небольшую паузу, ловя себя на мысли, что это не совсем ложь. Просто контекст изменился кардинально. — А из увлечений… кроме учёбы, я очень любила рисовать. Пейзажи, в основном. И, конечно, дружила.

Тень проходит по лицу Алисы, но её выражение остаётся непроницаемым.

— О дружбе. Ваши отношения с Линой Рейнхарт когда-то были значительно ближе. Что пошло не так?

Вот и первый острый поворот. Плавный, но безошибочный.

— Мы выросли, Алиса. И наши пути разошлись. Это случается. Она видела мир одним, я… постепенно начала видеть другие его грани. Была боль, обида, недопонимание. Но я не держу на неё зла. Я думаю, мы обе стали заложницами обстоятельств и… системы, в которой выросли.

— Системы? — Алиса мягко подталкивает меня дальше. — Вы имеете в виду Инквизицию?

Воздух в студии, кажется, становится гуще. Я делаю глубокий вдох.

— Да. Инквизицию. Я долго верила в её идеалы. В то, что она защищает нас от тьмы, от хаоса. Пока не увидела изнанку.

— Что вы увидели?

И я рассказываю. Не срываясь на крик, не рыдая. Спокойно, чётко, как отчёт. О Мортвене. О том, что там на самом деле произошло. Не героическая битва со злом, а хладнокровная зачистка. Уничтожение мирных жителей, стариков, детей — только потому, что в их жилах текла «не та» кровь. Я рассказываю об архивах, которые видела, о делах, которые читала уже позже. О тех несчастных, стёртых с лица земли за инакомыслие.

— Мой отец… — голос на секунду дрожит, но я беру себя в руки. — Элиас Эллендар. Он был Тёмным. Но он никогда никому не причинил вреда. Всю жизнь он подавлял свою природу, боялся, скрывался. Он работал простым инженером, создавал полезные вещи. Он был добрым, мудрым человеком. А потом — автокатастрофа… И уже не узнать, случайность ли это…

Я вижу, как брови Алисы почти незаметно приподнимаются. Это не притворное удивление. Это профессиональный интерес к факту, который переворачивает всю официальную версию.

— Вы говорите, что ваш отец был жертвой. А как же Маркус Рейнхарт? Его гибель — центральный пункт обвинений против вас.

Она задала вопрос, которого я больше всего боялась. Самый страшный. Самый больной. Я смотрю прямо в объектив камеры, представляя за ним лицо Лины. Она смотрит. Она должна это услышать.

— Маркус Рейнхарт в тот день в Мортвене пришёл не спасать. Он пришёл добивать. Он знал правду о резне, более того — был её частью. И когда я, случайно оказавшись там, увидела это… когда я осознала, на что способны те, кто клянётся нас защищать… что-то во мне сломалось. Он напал. Я защищалась. Я не хотела его смерти. Я хотела остановить убийцу. — Слова выходят ровно, но каждое — как выстрел. — Его смерть — это трагедия. Но это не убийство невинного. Это последствие системы, которая поощряла слепую жестокость.

— И в этот момент, в эпицентре этой трагедии, вы находились на стороне Нортана Рэвенкрофта. Того, кого называют Владыкой Тьмы. Как вы из жертвы обстоятельств стали… его спутницей?

Вопрос задан без осуждения, с холодным любопытством. Это самый опасный момент. От ответа зависит всё.

— Я стала его пленницей, — говорю честно. — Со всеми ужасами, которые это слово подразумевает. Страх, беспомощность, ненависть. Но позже… я увидела другую сторону. Не оправдание его прошлых действий, а их причину. Он продукт той же системы. Его семья, его народ были уничтожены Инквизицией в Мортвене. Он вырос в мести. Но я также увидела в нём не монстра, а человека. Очень одинокого, сломленного болью. И я увидела, что «Тьма» — это не абсолютное зло, а просто другая сила. Природная, как гроза или ночь. Её можно использовать для разрушения. А можно… для защиты. Для создания чего-то нового.

— Вы говорите о балансе?

— Да. О балансе, который был разрушен. Свет без Тьмы становится слепым, жестоким фанатизмом. Тьма без Света — бессмысленным разрушением. Мы… я верю, что мы можем найти новый путь. Где не будет места страху за своё происхождение. Где сила будет измеряться не цветом магии, а поступками.

— Сильно сказано. Но не слишком ли идеалистично? После всего, что вы пережили?

— После всего, что я пережила, — мой голос крепнет, — у меня остался только один выбор: либо сломаться, либо попытаться что-то исправить. Я выбрала второе. И я буду бороться за мир, в котором такие, как я, полукровки, смогут жить, не скрываясь, не боясь. Не деля людей на «своих» и «чужих» по крови.

Алиса Вонг смотрит на меня долгим, пристальным взглядом. Потом медленно кивает.

— Вы только что совершили смелый шаг, Мири. Публично бросили вызов не просто человеку, а целой эпохе. Что вы ждёте от этого интервью?

Я смотрю прямо в красную точку камеры, в миллионы глаз, которые, возможно, смотрят на меня сейчас.

— Я жду, что люди начнут задавать вопросы. Не принимать на веру то, что им говорят. Сомневаться. Искать правду. Даже если она неудобная и страшная. Потому что только так можно что-то изменить. Только так можно построить что-то лучшее. Не на костях и лжи, а на правде и… надежде.

Алиса откидывается в кресле. Красная лампочка гаснет. Тишина после «конца эфира» длится всего несколько секунд. Потом Алиса Вонг, не меняя выражения лица, делает почти незаметный жест рукой оператору. Красная лампочка на камере снова загорается. Прямой эфир, оказывается, не прерывался. Это был приём. Пауза, чтобы удержать напряжение.

— Мы остаёмся в прямом эфире, — голос Алисы прозвучал чётко, без всякой театральности. — И у меня есть ещё несколько вопросов, Мири. Вопросы, которые сейчас задаёт себе, наверное, каждый зритель. Джорджина Рейнхарт. Бывший Верховный Инквизитор, обвиняемая в чудовищных преступлениях, ваша главная обвинительница… сбежала из-под стражи. Что вы об этом думаете? Опасно ли это?

Вопрос был как удар ниже пояса. Неожиданный, бескомпромиссный в своей прямоте.

Я не стала отводить взгляд.

— Да, это опасно. Потому что Джорджина Рейнхарт — не просто преступница. Она символ старой системы. И пока она на свободе, у этой системы остаётся лицо и… надежда для тех, кто всё ещё верит в её методы. Кто боится перемен. Её побег доказывает, что у неё остались связи, ресурсы. И это значит, что борьба не закончена. Она просто перешла в другую фазу.

— Вы говорите «борьба». Вы считаете, что она может организовать сопротивление? Новой власти, вашему… видению будущего?

— Я считаю, что она попытается. Джорджина не из тех, кто сдаётся. Она будет бороться до конца. И это делает её вдвойне опасной. Потому что она будет бороться не за идею, а за власть. За право судить и карать. За мир, в котором такие, как мой отец, обречены на смерть с рождения.

Алиса кивнула, делая заметку на своём планшете. Потом подняла взгляд, и её глаза на секунду скользнули куда-то за пределы студии, в сторону зала ожидания.

— Спасибо, Мири. И, пользуясь уникальной возможностью… У нас сегодня в студии есть ещё один человек, чья судьба неразрывно связана с этой историей. Лина Рейнхарт. Дочь Джорджины. Лина, не присоединитесь ли вы к нам?

Моё сердце ёкнуло. Мы не договаривались об этом. Я замечаю, как за кадром метнулась тень — Коул, вероятно, сделал резкое движение, чтобы остановить её. Но Лина уже поднимается со своего места. Она приближается к нам через студию, её шаги твёрдые, но лицо — бледное, как полотно. Она садится в третье кресло, которое кто-то из съёмочной группы мгновенно подкатил. Мы с ней оказываемся рядом, как раньше, за школьной партой. Только между нами теперь лежит пропасть из крови, лжи и боли.

— Лина, — начала Алиса, её тон стал чуть мягче, но не потерял остроты. — Вы только что услышали слова Мири о вашей матери. Что вы чувствуете?

Лина смотрит не на журналистку, а на свои сцепленные на коленях руки. Потом медленно поднимает голову прямо в камеру. В её глазах застыли слёзы.

— Я чувствую стыд, — её голос прозвучал тихо, но чётко. — И боль. Я верила ей. Верила в то, что мы делаем правое дело. Что мой отец был героем. Я… я даже пыталась быть похожей на неё. Стать сильной. Холодной. — Она сделала паузу, глотая воздух. — А оказалось, что эта «сила» построена на лжи. На убийствах. И что та женщина, которую я называла матерью, способна… на пытки. Даже по отношению ко мне.

В студии повисла гробовая тишина. Даже операторы замерли. Алиса Вонг не проронила ни слова, давая Лине говорить.

— Её побег… для меня это не политическая проблема. Это личное предательство. Она сбежала, даже не попытавшись… я не знаю, извиниться? Объясниться? Просто исчезла. Как будто для неё, я никогда не существовала. Как и всё, во что я верила.

— А во что вы верите теперь, Лина? — мягко спрашивает Алиса.

Лина переводит взгляд на меня. На долю секунды.

— Я верю… что нужно начинать всё заново. С чистого листа. И что для этого сначала нужно признать все ошибки. Все свои и… тех, кто был до тебя. Даже если это невероятно больно.

Алиса кивает и поворачивается к нам обеим.

— Мири, Лина. Последний вопрос, и он, пожалуй, самый главный для многих, кто наблюдал за вашей историей со стороны. Вы когда-то были лучшими подругами. Потом стали врагами. Спустя всё это — смерть, предательство, боль... Есть ли шанс, что ваши отношения наладятся? Преодолела ли ваша дружба этот кризис? Или то, что было, навсегда разрушено?

Вопрос повис в воздухе. Я ощущаю, как Лина замерла рядом. Я смотрю прямо перед собой, но вижу её боковым зрением — сжатую в комок, хрупкую, но не сломленную.

Я отвечаю первой.

— Дружба, которая была, — та, с смехом, секретами и наивной верой в вечность... она разрушена. Её не вернуть. Слишком много всего произошло.

Я делаю паузу. Лина вздрагивает от такого ответа. Но я продолжаю.

— Однако из руин может вырасти что-то новое. Не дружба в старом смысле. А... понимание. Уважение к боли друг друга. Возможно, даже союзничество. Мы прошли через один и тот же ад, Алиса. Просто с разных сторон. И это навсегда связывает. Сильнее, чем простая дружба. Мы уже никогда не будем теми девочками, что болтали о платьях. Но мы можем быть двумя женщинами, которые знают цену лжи и которые, возможно... смогут вместе построить что-то настоящее. Если захотят.

Я оборачиваюсь на Лину. Она смотрит на меня, и слёзы наконец потекли по её щекам. Но она не отводит взгляд. И медленно, очень медленно кивает. Говоря тем самым немое: «Я слышу тебя. И я думаю об этом».

В этот момент на лице Алисы Вонг промелькнуло нечто похожее на уважение.

— Благодарю каждую из вас. За смелость. За честность. Это был... невероятно важный разговор.

Красная лампочка гаснет. На этот раз — окончательно.

Шум суеты накрывает нас с головой, но он кажется далёким, как гул за стеклом. Мы сидим рядом — две одинокие фигуры в ослепительных лучах софитов, всё ещё не в силах пошевелиться.

Она первая протягивает руку. Не для объятия. Просто кладёт свою ладонь поверх моей, лежащей на подлокотнике кресла. Её пальцы такие ледяные, но именно в этом прикосновении так много тепла. И в нём намного больше правды, надежды и начала нового диалога, чем во всех наших громких словах в эфире.