Глава 7

Мири

Чтобы отвлечься я включаю огромную голографическую панель. Бессмысленное кулинарное шоу, где улыбчивые ведущие с идеальными зубами готовят безе. Я специально переключаю все каналы, где может мелькнуть моё лицо или имя. «Еретичка». «Убийца». Нет, спасибо. Достаточно того, что эти слова звучат у меня в голове.

Мои мысли снова и снова возвращаются к нему. К Нортану. Он улетел несколько часов назад. Логика подсказывает, что беспокоиться не о чем. Он воплощение силы. Владыка Тьмы. Волноваться за него всё равно что волноваться за ураган, будто он не справится с песчинками.

Но я волнуюсь.

Я знаю, на что он способен. Знаю ту холодную, безжалостную ярость, что прячется под бархатом его голоса. Я видела её вспышки. И сейчас он направляет её на Вейна. Меня не пугает его жестокость к предателю. Меня пугает мысль, что с ним что-то случится. Иррациональный, глупый страх, который гнездится глубоко внутри, в том месте, что когда-то принадлежало наивной девчонке, верящей в справедливый мир.

Мне так не хватает просто… человека. Не божества, не титана, а человека, с которым можно поговорить. Поделиться этим страхом. Мамы… мысль о ней словно постоянная ноющая боль под ребром. И отца.

Отец. Он снова пришел ко мне прошлой ночью. Стоял в том же холодном тумане, губы шевелились, пытаясь вымолвить сообщение, что я не в силах расслышать. Я просыпаюсь с ощущением, что вот-вот пойму, и оно снова ускользает.

И вдруг память, яркая и теплая, прорывается сквозь тревожные мысли.

***

Мне лет десять. Мы с отцом на рассвете, на берегу лесного озера. Я сижу, поджав губы, и смотрю на противного, извивающегося червяка на крючке.

— Я не буду, папа! Ему же больно! И рыбке потом будет больно!

Отец не настаивает. Он просто садится рядом на влажный камень, его плечо теплое рядом с моим.

— Мири, послушай, — его голос спокоен. — Весь наш мир — это большая цепь. Каждое звено важно. Трава питается солнцем и землей. Заяц ест траву. Волк ест зайца. А мы… мы едим рыбу, чтобы быть сильными. Чтобы ты могла бегать, играть и расти. Это не про жестокость. Это про… баланс. Про необходимость. Белок это топливо для твоего тела. Без него ты станешь слабой, и любая болезнь сможет тебя сломать.

Я смотрю на него, в моей голове медленно складывается эта новая, сложная концепция. Не «плохо» и «хорошо», а «необходимо».

— Но… мы же можем просто купить рыбу в магазине, — пытаюсь я найти лазейку.

Он смеется, и его смех разгоняет утренний туман.

— А кто-то же должен её поймать для нас. Сегодня мы - это звено в цепи. Ответственное звено. Мы не мучаем рыбу просто так. Мы берем её, чтобы жить.

В тот день я так и не насадила червяка. Это сделал он. Но его слова остались со мной навсегда.

***

Он никогда не использовал магию. Никогда. Я думала, её у него просто нет. Обычный, добрый, мудрый папа-инженер. Какая наивная глупость. Оказалось, всё намного сложнее и трагичнее. Он подавлял её в себе. Скрывал. Жил в вечном страхе, что кто-то узнает, что он Тёмный. Что его кровь - кровь изгнанников из Мортвена.

Ирония судьбы, горькая и циничная. Он работал инженером в «Солнечном Сплаве». Компании Нортана. Создавал чертежи, для которых магия и не нужна. Он был гениальным технарем, его разум был его силой. А рядом с ним, в тех же светлых коридорах, вероятно, работал Ант.

Странная мысль. Мой бывший возлюбленный создавал предметы в империи моего нынешнего… Владыки. Парня. Ещё не знаю, как называть то, что между нами.

Как он там, Ант? Надеюсь, у него всё нормально. Несмотря ни на что. Да, он причинил мне боль. Невыносимую, рвущую душу на части. Но были и хорошие моменты. В самом начале. Смех, глупые шутки, ощущение, что ты не одна в этом огромном мире. Я не держу на него зла. Наша дорога разошлась, и я пошла по своей. Тёмной, опасной, но ведущей к тому, кто стал моим домом. К той самой «необходимости», о которой говорил отец. Нортан - моя необходимость. Мой баланс.

С этими мыслями я встаю и иду на кухню. Хватит размышлений. Пора действовать.

Достаю из холодильника два толстых куска говяжьей вырезки. Мраморные прожилки жира сулят нежность. Для меня прожарка медиум. Для Нортана… он предпочитает её почти сырой. Это в его стиле.

Разогреваю чугунную сковороду до того состояния, когда капля воды, попав на её поверхность, танцует и шипит, испаряясь за секунду. Легко бросаю стейки. Громкое, яростное шипение заполняет тишину квартиры, и этот звук мне сейчас приятен. Он живой. Настоящий.

Посыпаю крупной солью и свежемолотым перцем. Переворачиваю их. На поверхности уже образуется аппетитная золотистая корочка, но внутри они остаются мягкими и красными.

Достаю бокалы. Наливаю ему красного вина. Себе простой воды.

Готово. Кладу его стейк на тарелку, почти не тронутый жаром, оставив его по-настоящему «с кровью». Мой чуть больше прожарен.

Расставляю всё на столе. Две тарелки. Два прибора. Два бокала.

Я сажусь и жду. Он вернётся. Я знаю. И мы будем есть эти стейки, и я расскажу ему о сне и о воспоминании про рыбалку. И, может быть, вместе мы наконец поймём, что пытается сказать мой отец.

Вдруг я слышу уже знакомый щелчок электронного замка. Сердце пропускает удар, а затем принимается колотиться с удвоенной силой. Он вернулся.

Я срываюсь с места и бегу в прихожую, на лице уже зарождается улыбка облегчения, которая застывает, не успев сформироваться.

Нортан стоит на пороге. Но он не один.

Рядом с ним, прижимаясь к косяку двери, стоит Астра. Вернее, это тень Астры. Та Астра, которую я помнила, была огнем. Эта... это угасший уголек. Её платье висит на ней мешком. Она не смотрит ни на кого, её взгляд устремлен куда-то внутрь себя, в бездну, откуда нет возврата.

Я замираю, растерянность накатывает волной. Видеть её здесь, после всех её ядовитых слов, после её ненависти... Но один взгляд на Нортана всё расставляет по местам. Его лицо не выражает ничего, кроме холодной решимости. Он не привел её сюда как гостью. Он принес её как долг. Как свое личное бремя.

Все мои обиды и претензии тают в тот же миг. Передо мной не соперница. Передо мной человек, которому нужна помощь.

— Ей плохо, — тихо говорю я, не задавая лишних вопросов.

Нортан коротко кивает.

— Ей нужно место.

Мы действуем без лишних слов. Он берет Астру на руки и несет её в спальню. Она даже не вздрагивает, её тело безвольно обвисает. Я бегу рядом, стелю свежее белье. Мы укладываем её. Она лежит с открытыми глазами, глядя в потолок, и дышит тихо-тихо, как будто боится привлечь внимание.

— Нортан, — обращаюсь я к нему, — отнеси её в ванную. Я сама.

Он смотрит на меня, и в его глазах на мгновение вспыхивает одобрение? Понимание? Затем он снова подхватывает Астру на руки.

В ванной он осторожно ставит её на кафель. Она стоит, покачиваясь, и я понимаю, что сама она не справится.

— Я помогу ей раздеться, — говорю я, но Нортан не уходит.

Он молча наблюдает, как я осторожными пальцами расстегиваю пуговицы грязного платья. Ткань соскальзывает, и мы оба видим то, что скрывалось под ней. Бледную кожу, испещренную синяками. Старыми, желтыми, и свежими, лиловыми. Следы грубых рук.

Нортан издает низкий, похожий на рычание звук.

— Вейну досталось с лихвой, — произносит он, и в его голосе леденящий душу холод. — Но, похоже, недостаточно.

Я чувствую, как краска стыда заливает мои щеки. Он стоит тут и смотрит на обнаженную Астру, а она... она прекрасна. Даже в таком состоянии, исхудавшая и избитая, в ней есть очертания дикой красоты. Но когда я смотрю на Нортана, я понимаю: он не видит в ней женщину. Он видит свою сподвижницу. Видит ответственность. Видит провал, который нужно исправить. Его взгляд лишен всякого намёка на вожделение, в нём только холодная ярость и что-то вроде... усталой скорби.

Я включаю теплую воду, направляю душ на Астру. Она вздрагивает, но не сопротивляется. Я беру гель для душа, мягкий, с запахом корицы и апельсина, и осторожно начинаю мыть её спину, руки. Грязь смывается, обнажая синяки ещё явственнее. Я говорю с ней тихим, убаюкивающим голосом, как с испуганным ребенком.

— Теперь всё хорошо. Тебе не нужно бояться. Ты в безопасности. Никто тебя здесь не тронет.

Я мою её черные густые волосы. Мои пальцы осторожно массируют кожу её головы, и кажется, на секунду её тело чуть-чуть расслабляется.

И тогда она говорит. Её голос тихий, хриплый, лишенный всяких эмоций.

— Он был... жесток... когда я отказывалась... — она выдыхает, и её веки смыкаются. — Хотел, чтобы я стала его королевой... а сделал... своей узницей... за отказ.

Эти слова повисают в воздухе, наполненном паром. Они объясняют всё. Не политика, не идеология. Оскорбленное мужское тщеславие. Желание обладать тем, что ему не принадлежало.

— Больше этого не будет, — твердо говорю я, и это обещание. — Никогда.

Когда мы заворачиваем её в мягкий банный халат и укладываем обратно в кровать, она уже кажется не такой потерянной. Она смотрит на меня, и в её глазах, пусть и на дне, теплится слабый огонек осознания.

— Тебе нужно поесть, — говорю я и приношу свой стейк. Он уже остыл, но это неважно. — Хоть немного.

Она медленно, автоматически прожевывает несколько кусочков и отворачивается. Этого достаточно.

Я поправляю на ней одеяло.

— Спи. Набирайся сил.

Она закрывает глаза. Её дыхание становится ровнее, глубже.

Я выхожу из комнаты и прислоняюсь к стене в коридоре. Внезапно по мне прокатывается дрожь. От осознания всей глубины жестокости, что творится в этом мире. И от странного, нового чувства. Я только что защитила женщину, которая желала мне смерти. И это было правильно.

Нортан стоит напротив, его взгляд тяжелый.

— Спасибо, — говорит он. И в этом одном слове целая вселенная.

Мы проходим гостиную. Я размещаюсь на диване, поджав ноги, а Нортан напротив, в своем кресле. Его профиль вырезан из сумрака, черты отточены усталостью и холодной яростью.

Не выдерживаю.

— А Вейн? — Спрашиваю я тихо. — Где он?

Нортан поворачивает ко мне голову. Его глаза, эти бездонные серебряные колодцы, задерживаются на мне.

— Отвез в другую квартиру, — его голос ровный, без единой нотки эмоций.

Конечно. Может себе позволить. Расселить каждого предателя по отдельной апартаментам. Уголек робкой иронии пытается разгореться во мне, но гаснет, не в силах пробиться через общую тяжесть.

— И что теперь? Он просто будет там сидеть?

— Нет. Я дал ему задание. Восстановить замок в Мортвене.

Я замираю, переваривая это. Замок в Мортвене… руины, пропитанные пеплом и болью, место, где я убила Маркуса Рейнхарта.

— Но… это же невозможно, — вырывается у меня. — После всего, что там произошло… одному человеку…

— Вейн жестоко ошибся, — перебивает он меня. — Но это не отменяет его талантов. Он справится. Как захочет. У него есть магия. И есть деньги. Этого более чем достаточно.

Он делает паузу, и в воздухе повисает невысказанная угроза.

— Я дал ему день. Один. Чтобы прийти в себя после сегодняшнего урока. А затем - работа. И пусть только попробует что-то выкинуть.

Меня пробирает легкая дрожь. Я представляю Вейна, избитого, сломленного, запертого в четырех стенах с таким… приговором. Справедливо? Возможно. Жестоко? Несомненно.

— А Астра? — Перевожу я тему, голос дрогнул. — Что будет с ней?

Нортан откидывается на спинку кресла, его пальцы складываются домиком.

— Как только она немного восстановится, ей будет предложена любая квартира или дом, что она пожелает. И это не обсуждается. Я дам указание Элрику позаботиться о ней.

Его взгляд становится тяжелее, приковывая меня к месту.

— А пока… ты должна понять меня и помочь ей.

Во мне что-то сжимается. Понимать? Да, я понимаю. Это его долг. Его вина. Его ответственность за тех, кто ему служил. Помогать? Конечно. У меня и мысли не было отказывать.

— Я помогу, — говорю я твердо. — Но… — я делаю глубокий вдох, — я прошу, чтобы Вейн больше не появлялся в её жизни. Или в моей. Надеюсь, он еще получит своё наказание…

Губы Нортана растягиваются в безрадостной улыбке.

— Это само собой разумеется. Этот червяк должен будет заслужить привилегию просто находиться в одном со мной пространстве. Не то что приближаться к вам.

Меня гложет последний вопрос. Тёмный, опасный.

— Почему ты его не убил? — Выдыхаю я.

Он смотрит на меня долго-долго, будто взвешивая что-то.

— Я даю ему последний шанс, — наконец говорит он. — И я не убиваю без надобности. Смерть - это слишком просто. И слишком милосердно для некоторых проступков. Иногда искупление больнее.

Разговор, кажется, исчерпан. Напряжение медленно уходит, оставляя после себя пустоту и усталость. Я вспоминаю про еду.

— Ты не ел, — говорю я, вставая и подходя к столу, где всё ещё остался его стейк. — Твой уже холодный.

Я отрезаю маленький кусочек от его, почти сырого, стейка и кладу себе в рот. Мясо холодное, плотное, кровавый привкус кажется сейчас особенно ярким и металлическим. Он смотрит на меня, не двигаясь.

— Я не голоден, — отказывается он, и в его глазах читается такая усталость, что проглотить даже ломтик мяса кажется ему непосильной задачей.

И тут, словно сорвавшись с обрыва, я задаю вопрос, который вертелся у меня на языке с тех пор, как он переступил порог с Астрой на руках.

— А что… что было между тобой и Астрой? — Голос мой звучит тише, чем я хотела бы. — Я, конечно, догадываюсь… но я должна спросить.

Он не отводит взгляда. Не оправдывается. Не смягчает.

— Я пользовался её любовью, — говорит он прямо, и его слова падают, как камни. — И мне жаль за это. Всё, что было между нами… с моей стороны это был только секс.

Мне становится неприятно. Горько. Не из-за ревности, нет. А из-за холодной, циничной откровенности этого признания. Из-за осознания, что он способен на такую… удобную жестокость.

— Это было до меня, — говорю я скорее для себя, чем для него, пытаясь обрамить это в безопасные рамки прошлого. — У тебя была своя жизнь. Как и у меня.

— Теперь всё изменилось, — его голос теряет стальную твердость, в нём появляются низкие, бархатные нотки. — Теперь, когда мы есть друг друга. Всё встало на свои места.

Я киваю, пытаясь прогнать неприятный осадок. И вдруг тело мое подает сигнал, совершенно неуместный и резкий. Волна тошноты подкатывает к горлу, спазмируя желудок. Словно тот кусочек холодного, кровавого мяса был отравлен.

— Ой… — я непроизвольно прикладываю руку ко рту, чувствуя, как бледнею.

— Кажется, стейк был не очень…

Я вижу, как его усталость мгновенно сменяется абсолютной собранностью. Он срывается с места, его руки уже на моих плечах.

— Где? — Его голос снова стал командным, но теперь в нём нет ярости, только концентрация и забота. — Что чувствуешь?

— Тошнота… — выдыхаю я, и мир поплыл перед глазами.

Он, не говоря ни слова, подхватывает меня на руки, так же, как час назад нес Астру, — и несет в спальню. Его движения безотлагательны и точны. Он укладывает меня, задергивает шторы, приглушая свет. Затем исчезает и возвращается через минуту с маленьким флакончиком и стаканом воды.

— Выпей, — он помогает мне сделать глоток. Жидкость горьковатая, но прохладная, и она тут же успокаивающе действует на желудок.

Он садится на край кровати, его пальцы отводят прядь волос с моего влажного лба.

— Спи. Всё будет хорошо.

Я закрываю глаза, чувствуя, как тошнота отступает, сменяясь тяжелой, непреодолимой дремотою. Его присутствие, его забота - вот что было настоящим лекарством. И последняя мысль перед тем, как провалиться в сон, была не о Вейне, не об Астре, и не о жестоких признаниях. Она была о том, что в его «теперь», в этом новом мире, который он строит для нас, есть место не только для тьмы и власти, но и для этого - для тихого спасительного жеста в полумраке нашей спальни.