Глава 8

Коул Эрскен

Утренний свет, бледный и безразличный, падает на висящую в шкафу форму. Тёмно-серая ткань, отороченная серебряным галуном, идеально отглажена. Знак порядка. Знак закона. Знак лжи.

Я надеваю её. Грубую, не дышащую, вторая кожа, которую я ненавижу. Каждая пуговица - напоминание о системе, что отняла у меня всё. Я застёгиваю высокий воротник, и он впивается в шею, как удавка. В зеркале на меня смотрит не Коул Эрскен, а инквизитор. Холодное, отстранённое лицо, пустые глаза. Маска, которую я надеваю каждый божий день.

Дорога до штаба абсолютно противоположна моему ритуалу очищения. Я пропитываюсь фальшью с каждым шагом. Воздух здесь будто под напряжением от магических барьеров и отдаёт сладковатым ароматом самодовольства. В операционном зале меня встречают безмолвным почтением. Я киваю в ответ, моё лицо - непроницаемая личина служения общему благу.

Захлопываю дверь своего кабинета, и на секунду позволяю обману раствориться. Дышу глубоко. Затем сажусь за терминал. Дела. Бесконечный поток дел.

Нарушитель. Старик, возвращавшийся с ночной смены. Приговор: общественные работы.

Незарегистрированный выброс магии низкого уровня. Подросток, не справившийся с силой. Приговор: исправительный центр.

Распространение крамольной литературы. Учитель истории. Приговор: пожизненное заключение без права переписки.

Просматриваю их, ставя электронные допуски. Мои пальцы двигаются автоматически. Внутри всё кипит. Этот учитель... его «крамольная литература» — это исторические хроники, рассказывающие о временах до Инквизиции. О временах, когда магия была свободой, а не преступлением.

И мои мысли снова возвращаются к ней. К Лине.

Эта сука сводит меня с ума. Представляю её здесь, на этом столе. Сломленную, с перекошенным от гнева и унижения лицом. Я бы придушил её, чувствуя, как бьётся пульс под моими пальцами. Заставил бы открыть этот надменный рот... Она бы ненавидела каждую секунду. И я бы наслаждался каждой её слезой.

Но пора. Пора начинать открывать карты.

Мои пальцы летают по клавиатуре. Архивы. С грифом «Секретно», куда не каждый инквизитор имеет доступ. Но я не они. Я нахожу то, что искал. Дело трёхлетней давности. Элиас Торн. Учёный. Обвинение: «попытка исследования запрещённых источников магии». На самом деле он просто усомнился в догматах Инквизиции на закрытом семинаре. Кто-то донёс.

Приговор: «высшая мера очищения». Расстрел.

Имя палача стоит в графе «приведший приговор в исполнение». Маркус Рейнхарт.

Есть и видео. Короткое, беззвучное. Маркус с холодным, каменным лицом поднимает зарядник. Элиас Торн что-то говорит, его губы шевелятся в мольбе или в проклятии. Вспышка. Всё.

Я отбираю ещё парочку дел помельче и прикрепляю всё к служебному сообщению на имя Лины. Тема: «Для подготовки квартального отчёта по правоприменению. Требуется анализ». Без комментариев. Просто факты.

Проходит пятнадцать минут. Ровно. Моя дверь распахивается без стука.

Лина стоит на пороге. Она бледна, как полотно, в руке сжимает планшет. Её глаза, обычно такие ясные и уверенные, теперь полны смятения и чего-то похожего на ужас.

— Это что, Коул? — голос дрожит. Она показывает на планшет. — Это... какая-то ошибка. Этого не могло быть. Мой отец... он не был жестоким. Он не убил бы невинного. Это... это неполное досье. Должно быть что-то ещё!

Я смотрю на неё с деланным спокойствием, откинувшись в кресле.

— В архивах Инквизиции, Лина, редко бывает что-то «неполное». Чаще начина слишком подробна. Но в любом случае, — я делаю паузу, позволяя яду просочиться в моих слова, — что бы там ни случилось, твой отец был прав. Он следовал долгу.

— Это не имеет значения! — Выкрикивает она, и в её голосе слышны слёзы. Она отчаянно цепляется за свой разрушающийся миф. — Отец был предан своему делу! И он умер за него!

«Предан своему делу», — мысленно повторяю я. Предан тому, чтобы ему лучше нализывали в кабинете. Думал только о своей жопе и своей карьере. И получил по заслугам.

Внешне я сохраняю полное спокойствие.

— Понимаю, это тяжело. Возможно, тебе нужно отвлечься. — Я смотрю на неё, оценивая. Испуганная, злая, уязвимая. Идеально. — Сходим поужинать сегодня вечером? Только мы. Без дел, без разговоров о работе.

Она замирает, борясь с собой. Её взгляд бегает по моему лицу, ища подвох, но находит лишь напущенное участие.

— Да... — наконец выдыхает Лина, опуская глаза. — Да, наверное, мне и правда нужно отвлечься.

— Отлично. Заеду за тобой в восемь.

Она кивает и, не говоря больше ни слова, разворачивается покидая кабинет, прижимая планшет к груди, как щит.

Провожаю её взглядом. Маска безразличия медленно сползает, и на моём лице расцветает холодная, хищная улыбка.

«Отвлечься, да, моя дорогая», — мысленно усмехаюсь предвкушая вечер. Я тебя хорошенько развлеку после ужина. Жёстко. Без нежностей. Как и подобает обращаться с такими испорченными сучками, как ты. Прежде чем ты меня полюбишь, я сломаю тебя. А после спасу.

Ровно в восемь мой магокар паркуется у её подъезда. Она выходит, и что-то сжимается у меня внутри. Чёрт. Лина действительно нарядилась. Длинное платье, подчёркивающее каждый изгиб, каблуки, от которых ноги кажутся ещё длиннее. Макияж безупречный, волосы уложены в сложную причёску.

Она ожидала вечер в ресторане.

Шёпот, полный злорадного предвкушения, проносится в голове: «Как же круто будет, когда ты узнаешь, что стало с твоим бывшим, в чьих объятиях в твоей голове строились такие же наивные планы. Но пока не время».

Она садится в машину, окутывая салон облаком тонкого аромата.

— Думала мы полетим в ресторан, — произносит она, с лёгким упрёком оглядывая мой повседневный вид.

— Я весьма неплохо готовлю пасту, — отвечаю, выводя магокар в поток. — Уверен, не разочарую.

— Но я же нарядилась, — в её голосе слышалось лёгкое раздражение.

Бросаю на неё быстрый взгляд, позволяя губам растянуться в одобрительной улыбке.

— Ты выглядишь великолепно.

Великолепно. И вся эта красота для меня. Сегодня вечером. Я порву на тебе это платье. Представляю, как твой безупречный макияж потечёт от слёз и слюны, пока ты будешь на коленях.

Мы приземляемся у моего дома. Она выходит и оглядывает фасад.

— У тебя очень милый и уютный дом, — замечает она, и в её голосе звучит неподдельное удивление.

Если бы ты только знала, что скрывает эта уютная оболочка.

— Проходи. Покажу тебе.

Я провожу для неё небольшую экскурсию. Кухня, гостиная с камином, кабинет с книгами, которые я никогда не читал. Подвал ей видеть ни к чему. Не время. Всё должно идти по плану.

— А сегодня мы будем ужинать здесь, — говорю, распахивая дверь в столовую. Стол уже накрыт: скатерть, хрустальные бокалы, свечи. Всё как положено.

Я начинаю готовить. Паста карбонара. Мой коронный номер. Я чувствую её взгляд на себе, пока разбиваю яйца, смешиваю сыры, бросаю в сковороду панчетту. Мы болтаем, шутим. Лёгкий, непринуждённый флирт. Она смеётся, и этот звук щекочет нервы. Лина расслабляется. Идеально.

Накладываю пасту в тарелки. Она пробует.

— Боже, Коул, — её глаза расширяются от удивления. — Это буквально лучшая паста, которую я когда-либо ела.

Улыбаюсь, делая вид, что польщён.

— Рад, что тебе нравится.

Держись, принцесса. Сюрпризы на сегодня ещё не закончились.

После ужина я предлагаю:

— Может, посмотрим фильм? Перейдём в гостиную.

Она соглашается. Мы устраиваемся на большом диване. Я включаю исторический детектив, который отобрал заранее. Сюжет идеален: служанка, вынужденная занять место убитой госпожи и выйти замуж за принца. Игра с идентичностью. Предательство. Идеальный фон.

Лина быстро увлекается.

— Кас просто душка, — вздыхает она, глядя на экран, где герой совершает очередной благородный поступок. — Вот такого бы парня хотелось в жизни.

Я поворачиваюсь к ней. Расстояние между нами исчезает.

— В жизни, — говорю тихо, глядя ей прямо в глаза, — иногда нужно смотреть гораздо ближе, чем кажется.

И я целую её.

Её губы мягкие, сладкие, с привкусом вишни от бальзама для губ. Она манит, как запретный плод. Лина на секунду замирает, а затем резко отстраняется.

— Коул, я... я не думаю, что это хорошая идея, — её голос дрожит, в нём смесь паники и пробуждающегося желания.

Я не спорю. Не уговариваю. Просто действую. Моя рука скользит по её щеке, пальцы впиваются в волосы у затылка, и я целую её снова. Глубже. Напористее. Без права на отступление. В этом поцелуе весь мой голод, вся моя власть, всё моё презрение к её миру и её наивности.

И она сдаётся.

Её тело обмякает, губы начинают отвечать моим. Тихий стон вырывается из горла. Это звук капитуляции.

Как же легко это было.

Сломить её сопротивление парой настойчивых поцелуев. Интересно, насколько она на самом деле развратна под этой маской благородной дочери Инквизиции. Думала бы о таком? Позволила бы мне взять её как я хочу…? Или, может, согласилась бы на секс втроём? С удовольствием пригласил бы кого-нибудь ещё, чтобы трахнуть её вместе, пока она смотрит на меня своими полными слёз глазами, умоляя о пощаде, которую не получит.

Меня заводит сама мысль о её унижении. О том, чтобы растоптать её гордость, превратить в послушную вещь.

Я беру её за лицо одной рукой, сжимая щёки, заставляя смотреть на меня. Её глаза широко раскрыты, в них плещется шок и то самое податливое возбуждение, которое я так ждал.

— Дашь мне сейчас так же, как в прошлый раз? — Мой голос низкий, без права на отказ.

Она молчит секунду, и по женскому лицу пробегает тень борьбы. Но это лишь тень.

— Да, — выдыхает она, и это именно та реакция, которую я ожидал. Моя испорченная маленькая сучка.

Я с силой шлёпаю её по щеке. Не больно, но унизительно. Резко отталкиваю на диван. Мои пальцы впиваются в ткань вечернего платья, в это дорогое тщеславие, и одним яростным рывком рву его. Оно с треском расходится по швам.

И тут я вижу. Под ним только крошечные, почти невесомые кружевные трусики. Чёрт возьми. Она пришла сюда, уже зная. Ожидая этого. Эта мысль заставляет кровь ударить в голову с новой силой.

Я нависаю над ней.

— Скажи, — приказываю. — Скажи, что ты моя сучка.

Она зажмуривается, губы сжаты. Молчит. Я снова бью её, уже сильнее. Её голова дёргается в сторону.

— Скажи!

Сопротивление ломается.

— Я... я твоя сучка, — голос срывается, полный стыда и чего-то ещё, чего-то тёмного и признающего.

С этим признанием во мне всё закипает. Я резко срываю с неё эти жалкие кружева. Достаю свой член, он напряжён и готов. И без единой ласки, без предупреждения, я вхожу в неё. Грубо. Резко. Полностью.

Она кричит. Короткий, обрывающийся вопль, когда я заполняю её. Лина пытается отстраниться, вырваться, но я одной рукой прижимаю её бёдра к дивану, другой держу за шею, не давая уйти. И начинаю трахать. Неистово. Без ритма, без нежности. Только ярость, только власть, только это животное, всепоглощающее желание унизить, подчинить, сломать.

Она кричит подо мной, ногти впиваются мне в спину, то ли пытаясь оттолкнуть, то ли притянуть ближе. Её тело сопротивляется и тут же предательски отвечает. Слёзы текут по вискам, смешиваясь с её же слюной. Я не останавливаюсь. Долго. Без остановки. Пока крики Лины не переходят в прерывистые, хриплые стоны, а тело не обмякает в полном, окончательном подчинении.

И только когда чувствую, что сам на грани, позволяю себе кончить. Глубоко внутри неё. Без единой мысли о последствиях.

Я отпускаю её. Она лежит, не двигаясь, грудь вздымается в попытке поймать воздух. Разорванное платье, слёзы, растрёпанные волосы. Прекрасная картина полного разрушения.

Встаю с дивана, поправляя одежду. Ещё мгновение любуюсь этим трофеем. Затем ухожу, чтобы набрать ей ванну. Вода должна быть горячей. Она это заслужила.

Возвращаюсь, заворачиваю её в плед и подхватываю на руки. Опускаю в воду. Она сидит, не глядя на меня, обнимая свои колени.

— Ты лучшая женщина, которую я когда-либо трахал, — тихо произношу, и в моих словах нет ни капли лжи. Потому что я видел многих. Но ни одна не была так сломлена.

Лина не отвечает. Я оставляю её одну.

Позже, когда она выйдет, я уже буду ждать её в спальне. Она ляжет рядом, отвернувшись. Но останется здесь, в доме, где в подвале до сих пор пахнет кровью её бывшего. И это знание, которое однажды станет её, согревает меня изнутри сильнее любого пламени.

Она засыпает. Я лежу уставившись потолок. План выполнен. Первый этап пройдён. И он был даже слаще, чем я ожидал.