Эпилог
Прошло десять лет
Нармин
— Анаджан (прим. автора — мамочка), смотри! Орел летит! — Марьям-балам указывает пальцем в небо и я тут же отзываюсь на восторг дочери, вскидывая взгляд с улыбкой.
Птица раскинула крылья и парит над горами, ловя потоки ветра. Отдается своей природе и чувствам.
Я никогда не устану восхищаться чужим умением наслаждаться свободой.
Птицы — это страсть нашей с Бахтияром четырехлетней дочери Марьям-балам. Она собирает найденные перья. Стены в ее комнате расписаны ветками, на которых сидят разнообразные птицы. У нас дома живет три попугая и канарейка, которые на лето вместе с ней перебрались к бабушке с дедушкой в Ширванский край.
В какую бы страну или город мы ни ехали — обязательно изучаем, какую птицу мы можем там встретить, и делаем всё, чтобы встреча случилась.
Может быть всё потому, что когда она ещё находилась у меня в животе, я называла её не рыбкой, как старших братьев, а птичкой. Удары невидимых ручек уж очень напоминали мне трепыхания крыльев. Я сразу чувствовала, что её манить будет небо.
— Какой красивый орел! — Я поглаживаю дочку по ноге, делая шаг за шагом в сторону холма.
Тихонько фыркнув, на меня бросает осуждающий взгляд Чарадаш. Мой уже совсем взрослый, но всё еще своенравный мальчуган. Я трогаю его за морду и, легонько прижавшись губами, прошу:
— Не вредничай, хорошо?
Он снова фыркает, но вредничать не смеет, когда у него на спине сидит наше с Бахтияром главное сокровище.
Муж с сыновьями ушли утром в горы. Они выгнали лошадей, чтобы те порезвились. Но это отчасти предлог, ведь им просто нужно было сбежать подальше от моих тревожных глаз, чтобы не слышать охов и вздохов. Я — женщина. Что с меня взять? Со мной не забалуешь. А без... Видит Аллах, я правда иногда не хочу знать, что там происходит, когда меня рядом нет.
Нашему старшему сыну — Поладу, в этом году исполняется десять лет. Отец и дед решили, что пришла его пора управляться с лошадьми. Ему подарили личного жеребца. На торгах такого могли бы продать за несколько миллионов, но лучших Теймуровы по-прежнему оставляют в семье.
Счастью Полада не было предела.
Впрочем, Бахтияр-бей с Аскером-муаллимом этому событию радовались не меньше.
Баграту, нашему среднему сыну, сейчас восемь. Ему еще немного рано, но наши сыновья, слава Аллаху, растут дружно, не разлей вода. И жадничать конем Поладу совесть не позволила бы.
А мы с Марьям-балам решили порадовать своих мужчин вниманием и вкусным обедом. Нигде не нагуливается такой аппетит, как с лошадьми между гор.
Чарадаш привык к тому, что когда приезжаем — мы с ним, Бахтияром и Тураном несемся по холмам, не зная страха и предела для скорости. Но сегодня ему приходится играть роль грузовой смирной лошадки для маленькой принцессы. Он рожден не для этого, но иногда готов пойти на уступку. Из-за любви, конечно же.
На самые важные поступки мы всегда идем из-за любви.
— Анаджан! — Марьям-балам окликает меня звонко. Знали бы вы сколько раз в день я слышу это «анаджан», «ана»… Когда-то пыталась считать, но сбилась на тридцатом оклике и пятой минуте.
Соврала бы, сказав, что от этого не устаешь. Очень. Но даже раздражаться на своих детей не можешь. Опять же, все из-за любви.
— Да, гызым.
— А хочешь, я тебе расскажу про птичку, которая умеет летать назад! Только у нас она не водится!
Я улыбаюсь украдкой, тихо покашливая.
Это колибри. Мы с Марьям-балами читали о них вчера на ночь. И не сказать, чтобы я что-то забыла, но да. Я очень хочу услышать ещё раз на сбивчивом, сумбурном и таком восторженном языке своей четырехлетней джаным о птичках, которые умеют летать назад.
— Расскажи, пожалуйста, — прошу, поглаживая загорелую ножку. Малышка радуется, ерзая на детском седле, и начинает рассказ.
А я делаю вдох за вдохом, не в состоянии надышаться родным воздухом.
Этим летом мы с Бахтияром впервые отправили сыновей к Аскеру-муаллиму и Лейле-ханым почти на все лето.
Полад и Баграт такому развитию событий были безмерно рады. Поладу в Баку летом откровенно тесно и скучно. Ему не хватает возможности лазить по деревьям, играть с кучей сверстников и прятать от родителей свои первые боевые синяки.
Он давно предпочитает друзей маминой ласке.
Что поделать, нашим с Бахтияром детям ожидаемо больше нравятся горы, чем бассейн рядом с домом.
Я грущу по тем временам, когда мой старший котенок сам приходил в нашу с его отцом постель и расталкивал, чтобы лечь между. Я всю жизнь буду помнить, как пахла макушка моего первенца. И как я была счастлива, став его мамой.
Баграт во всем следует за старшим братом. Он тоже не согласился бы остаться в Баку, если Полад уезжает, хоть я и чувствовала, что ему не настолько хочется, насколько страшно.
Полад — очень инициативный, храбрый, даже иногда слишком упрямый. Баграт — более осторожный, спокойный, взвешенный, но он борется сам с собой, потому что хочет быть, как старший брат.
Первую неделю, конечно, Баграт звонил мне по десять раз в день. Я поклялась перед Аллахом, что никому не расскажу, как плакал. И одному же Аллаху известно, как сложно мне было не сорваться и не поехать к нему.
Бахтияр мудро рассудил, что если сыну будет так уж плохо — он сам попросит забрать его домой. Но прошла ещё неделя — и звонки стали реже. Дальше я уже вылавливала загорелые лица своих сыновей на экране телефона Лейлы-ханым или Аскера-муаллима, потому что у них самих времени на разговоры с мамой и отцом стало катастрофически мало.
Я не расстроилась, что родила двоих сыновей, но всегда хотела познать нежность любви дочки. Поэтому, решаясь на третьего ребенка, мечтала родить себе тактильную Сару, как у Севы, или нежную Асию-ханым, как у Марьям, и сполна продлить счастье погружения в сладкое детство, но наша Марьям-ханым во всем другая.
Она очень своенравная и переменчивая, но при этом сдержанная, если это не касается птиц или любой другой страсти, которой она горит на этой или следующей неделе. Она раньше мальчиков запретила мне себя зацеловывать. Обнимать её можно, только когда она сама этого хочет.
Мама смеется надо мной. Говорит, у нее тоже когда-то была такая дочка. Получается, я родила себе себя же. Мятежную, своенравную и горящую страстями душу.
Какой она вырастет — мы с Бахтияром уже представляем. Переглядываемся и трепещем.
День за днем наблюдаем, как паззлы, созданные из сочетания нашей с мужем плоти и крови, собираются в наших детях так по-разному и при этом так узнаваемо-волшебно.
Отношения с родителями Бахтияра у меня отличные. Теймуровы любят своих внуков безгранично. Совсем не воспитывают их, а вот балуют с огромным удовольствием.
С моей мамой у нас тоже всё хорошо. Она часто приезжает в гости к нам и переехавшей в Баку Севиль с семьей.
Мы возим детей в село моих родителей и сюда — в места, где сами выросли.
Мы воспитываем их в уважении к нашим традициям и любви к земле, которая всегда горит огнями. Мы учим их уважать старших, отвечать за свои слова и действия. Объясняем ценность честной жизни с правом без страха смотреть в глаза окружающих тебя честных людей.
Балансируем между уважением к тому, что построили до нас, и стремлением к счастью, которое ничем нельзя перечеркнуть.
Под щебет Марьямки, так напоминающий пение птиц, выходим на холм.
От видов здесь спирает дыхание. Но ещё больше — когда я замечаю мужа и наших с ним сыновей.
Мне нужно всего несколько секунд, чтобы разобраться, чему он сегодня их учит, потому что точно так же когда-то он всему учил меня.
С терпением, выдержкой, хитростью, с удовольствием от результата, которым искрятся его лукавые глаза.
Полад слишком уверенно шагает к молодому жеребцу со стороны, чтобы схватить того за поводья. Жеребец, уловив движение, настораживает уши и дергается. Мое сердце взводится. Матерью мальчиков быть сложно. Мне хочется оградить их от всего, но приходится сдерживаться.
Да и я же знаю, что точно так же в эту секунду вылетает и сердце Бахтияра. Он любит их не меньше. Он жизнь за них отдаст. Но он не имеет права не воспитать из них мужчин, как когда-то мужчиной его воспитал Аскер-муаллим.
Жеребец делает несколько шагов назад. Полад злится, хмурится. Прет маленьким танком, топая ногой, но конь не дурак...
Бахтияр не одергивает Полада, но дает короткие инструкции, шелест которых доносит до меня ветер. Сын смотрит на отца сначала так же хмуро, потом, задумавшись, кивает.
Жеребец косится на мальчика, который пока что не завоевал его доверия, переступая с ноги на ногу, словно раздумывая.
Бахтияр показывает, как манить. Сын, разжимая свои вспыльчивые кулаки, повторяет, и у него зажигаются глаза, когда жеребец делает шаг к нему. Еще один. И ещё.
Осторожно тянется мордой.
Бахтияр подходит сзади и, похлопав сына по плечу, хвалит с улыбкой.
Я даже не знаю, кем сильнее горжусь. Мне просто очень-очень повезло.
Пройдет секунда, две или три и Марьям-балам разрушит возможность наблюдать за ними незаметно, но я успеваю впитать море счастья и в миллионный раз поразиться тому, как много мы с Бахтияром вместе сделали.
Троих детей родили, Аллах! Вы представляете? Троих детей!
Мне тридцать пять, как было Марьям-ханым, когда Бахтияр взял меня второй женой. Тогда я и мечтать не могла, что стану такой. Сейчас... Я другая, но не стыжусь своих достижений.
А иногда мне кажется, что до сих пор всё те же девятнадцать. В чем-то глупые. Где-то наивные. Порывистые и искренние.
Бывает сложно поверить, что мы с Бахтияром вместе уже десять лет. Что мы столько пережили, сделали, достигли.
Бахтияр возглавил международное направление Теймур-Аз. Получил несколько престижных отраслевых наград. Мы три года жили в Швейцарии и ещё год в Арабских Эмиратах, пока он курировал там проекты холдинга.
Даже наша Марьямка родилась не в Баку. Но мы вернулись, потому что соскучились по родине. И дому, где стены каждой из детских расписаны под нрав одного из наших детей.
Я продолжаю заниматься розовым бизнесом. Выведение собственного сорта оказалось делом куда более сложным, трудоемким и времени заняло больше, чем мы с Раилем амбициозно рассчитывали.
Но это не так важно. Важен результат. Теперь Даг гёзели звучит громко. На месте старых ангаров стоит три оранжереи. Мы делаем первые поставки своих роз заграницу. Каждое утро наши грузовики развозят свежесрезанные бутоны по цветочным салонам, а к вечеру уже у тысяч людей дома в вазах стоят букеты, которые всё ещё пахнут утренней росой.
Марьям-балам кричит:
— Атаджан (прим. автора — папочка)! — И Бахтияр тут же дергает голову в сторону дочки.
Я не знаю, смогу ли когда-то не реагировать на то, как его взгляд обволакивает любовь и теплом. Сначала её, потом меня…
Сыновья, увидев нас, тоже радуются. Но может быть, куда больше они радуются корзинам с едой. Переминаются с ноги на ногу, как молоденькие жеребцы. Видно, что хотят бросить всё и бежать, но Бахтияр воспитывает их ответственными. Они знают, что так тоже нельзя.
Забрав у них поводья, Бахтияр разрешает:
— Бегите.
И два моих таких уже взрослых парня срываются мне навстречу.
Я успеваю снять с седла Марьямку и подтолкнуть ее легонько в сторону отца, а сама, наклонившись, раскрываю объятья для своих сыновей.
Они летят на меня и из-за ребер им навстречу вылетает сердце.
Ловлю их, прижимая крепко-крепко и следя за тем, чтобы Марьямка по дороге к папе не споткнулась.
Он подхватывает дочку. Малышка визжит.
Я улыбаюсь, Бахтияр мне подмигивает.
Вроде бы десять лет вместе. Всё, что может быть между супругами, между нами было, а я смущаюсь, как девчонка, и краснею…
Бахтияр справедлив, но очень по-разному подходит к воспитанию сыновей и дочки.
Мы желаем каждому своему ребенку счастья, но с Марьям-балам Бахтияр не способен быть строгим. Это его большая любовь. Возможно, большая, чем я.
С Поладом и Багратом он может долго разговаривать о важных мировоззренческих вещах. Может указывать на неправоту. Может даже справедливо наказывать и требовать покаяния.
С Марьямкой — нет. Но она этого пока ещё, слава Аллаху, не понимает.
Лепечет что-то отцу, смотря в его глаза, и гладит колючие щеки, которые я тоже обожаю гладить.
Беру сыновей за руки и мы вместе с ними и Чарадашем идем обратно вверх.
Они отпускают меня почти сразу. Полад берется снимать корзины с едой. Баграт — бежит за ящерицей, которая мелькнула в траве. А я незаметно замедляюсь, всё чаще ловя на себе взгляды Бахтияра.
Мы родители троих детей. Мы давно и обо всем научились говорить глазами.
И я так обожаю читать в его глазах всё то, что вслух он сказать сейчас не может…
Дергаю колосок и с удовольствием прикусываю сочный кончик, пока Марьям-балам посвящает моего мужа в подробности жизни неизвестных нам птиц.
Из смешного, совсем недавно она ни с того ни с сего сообщила, что хочет играть на скрипке.
Это был молниеносный порыв, о котором она уже забыла, или ее упрямое решение — пока неясно. Но мы с Бахтияром переглянулись, улыбнулись… Пожали плечами и не нашли аргументом: а почему бы и нет?
Пусть играет.
Иншаллах, у нее получится всё, что она хочет.
Сколько бы я ни тянула, Бахтияр своего добивается с присущим ему с юности рвением. Кивая дочке, которая сидит у него на локте, протягивает мне руку. Я только касаюсь кончиками пальцев его подушечек — тут же сжимает и дергает на себя.
Я с охом впечатываюсь в его бок. Марьям-балам смеется. Толкает папу в грудь и просит:
— Отпускай! А маму целуй!
Опустившись на землю, Марьям-ханым замирает и с разведенными в сторону ладонями смотрит на нас выжидающе.
Чего ждет — мы знаем.
У нас не принято целоваться прилюдно, тем более, при детях. У нас не кричат на свадьбах горько. Нет такой традиции, но Марьям-балам живет чувствами, а не с оглядкой на чужие правила. Повторяет:
— Целуй маму!
Когда Бахтияр впечатывается губами мне в щеку, наша дочка счастливо смеется и хлопает. Смутившись, разворачивается и убегает.
А я… А я уже в ловушке. Десять лет или пятнадцать? Или с тех пор, как легкомысленно взмахнула косой перед его лицом?
Мальчики достали покрывало и теперь спорят, где стелить.
Чарадаш жалуется Турану, что его хозяйка-невежда умудрилась использовать такого роскошного коня не по назначению.
И что это значит, лошади тоже отлично знают.
Я не сажусь верхом при одном условии: когда беременна.
Мы с Бахтияром были уверены, что трое детей — это то, о чем вдвоем мечтали. У нас есть сыновья. У нас есть дочка.
Мы счастливы. Мы только полноценно выдохнули, что дети немного подросли, а потом…
Мы так обрадовались вновь обретенной этим летом возможности проводить много времени просто друг с другом, что не уследили. А может быть не уследила я, а Бахтияр вполне планировал четвертого. С ним я никогда не могу знать до конца: это очередная ловушка, в которую я попаду с огромным удовольствием, или случайность.
Но я на третьем месяце очередной беременности. Четвертой рожу ему дочку. Дети об этом ещё не знают, но когда узнают, уверена, обрадуются. Только дом придется купить новый, потому что этот — уже слишком для нас маленький. Там уже невозможно спрятаться от суеты и гама. Даже не верится, что когда-то он был очень тихим.
Мои руки скользят вверх по шее мужа. Я трогаю короткие, жесткие волосы на затылке и замечаю каждый всполох, который разрисовывает неповторимые радужки. Чувствую его запах и как легонько сжимает мои прядки, чтобы игриво дергать за кончики. Люблю, как десять лет назад, а может быть ещё сильнее.
Его глаза для меня всегда прозрачные. Он всю жизнь купает меня в своей любви, на которую я отвечаю, надеюсь, не меньшей.
Мы правда редко целуемся при детях, но сегодня — не сдержаться.
Когда я ношу его детей, мы становимся еще ближе. Наши чувства заостряются. Даже секс у нас совсем другой.
Сегодня мы начали с него утро. Я дрожу изнутри, вспоминая, как отдавалась, подставляясь сначала языку, а потом изнывая от мучительно сладких и мучительно же медленных движений члена внутри.
Я по его глазам читаю, что этим же мы и закончим наш день. Заниматься любовью в комнате, где за окнами цветут розовые кусты, мы обожаем.
Качнувшись вперед, прижимаюсь кончиком носа к носу Бахтияра.
Он скашивает взгляд первым, я за ним.
Марьям-балам снова хлопает в ладоши на покрывале, требуя:
— Целуй маму, атаджан!
А мальчики наоборот. Полад начинает багроветь. Баграт, недолго думая, закатывает глаза.
Мне хочется смеяться.
Бахтияру, уверена, тоже.
А ещё мы как были упертыми мятежниками, так и остались.
Возвращаемся глазами друг к другу.
Я шепчу:
— Салам, эрим (прим. автора — мой муж).
В ответ слышу бархатисто-мягкое:
— Салам, арвада.
И подаюсь губами к губам, чтобы под задорный смех дочки и кривляния сыновей целоваться с мужчиной, который до дна выпил соленый кофе прежде, чем испробовать сладкий.
Который забрал у меня сердце, чтобы вырастить в нем прекрасный сад своей любви.