Глава 8

Нармин

Как же все запутано и непонятно, Аллах! Как же сложно!

Я живу в доме Бахтияра уже четыре дня. Формально-то он мой, но своим его назвать я никак не могу.

Трое работающих в доме людей — это супружеская пара Ульвия-ханым и Ильгар-бей и их племянник Рамиль. Они очень приятные, вежливые люди, отношение которых ко мне кажется безосновательно хорошим.

Ульвия-ханым узнала, что я больше всего люблю, и вот уже четыре дня готовит замысловатые, вкусные блюда, которыми накрывают стол на одну персону. Достает где-то букеты роз, которые постепенно занимают все вазы.

Она помогает мне сориентироваться на новом месте и готова подчиниться во всем, ответить на любой вопрос, но только не сесть со мной за один стол.

Ильгар-бей занимается садом, моет плиты на улице, проходится по траве с газонокосилкой, контролирует геометрию стриженых кустов, укладку плитки на дно бассейна и прочие завершающиеся ремонтные работы.

Оказывается, этот дом и так готовили к моему приезду днями и ночами. Бедные люди в авральном режиме заканчивали монтаж мебели и техники. Избавлялись от строительной пыли и мусора. До рассвета вешали шторы.

С помощью Аллаха, как сами говорят, многое успели, да не всё.

Рамиль исполняет поручения дяди и тети. Возит на машине Ульвию-ханым в Баку. Он и меня может отвезти, только мне-то ехать некуда.

Все здесь относятся ко мне, как к хозяйке, а я чувствую себя бестолковой неприкаянной гостьей. Не могу расслабиться и жду подвоха. Удара. Наказания.

В день никаха Бахтияр уехал меньше, чем через час, и больше не приезжал. Я знаю, что внятных ответов от него даже при возможной встрече не получу, но и смириться с окутавшей неопределенностью не способна, поэтому снова сажусь читать наш с мужем никах-наме.

И опять эмоции во мне сложнее текста. Договор-то простой и понятный, практически выученный мной наизусть, но на нашу с Бахтияром жизнь он никак не накладывается.

Зачем он взял меня замуж?

Чтобы обеспечивать? Осыпать материальными благами и взамен ничего не иметь?

О нет, так не бывает.

Да и я этого не заслужила.

Судя по тому, как Бахтияр со мной говорил, он тоже считает, что заслужила я другого. Чего-то похуже неустоек, на которые у меня в жизни не будет денег, и ограничений, которые в реальности не ограничивают.

Всё это глупости.

Осознав, что глаза в десятый раз бегут по той же строчке, поворачиваю голову к одному из теперь уже моих огромных окон, которое тщательно моют снаружи, а следит за процессом важный Рамиль.

Заметив мое наблюдение, парень надувает грудь ещё сильнее и командует что-то мойщикам, хмурясь. Он такой смешной в свои двадцать... Такой напыщенный, вспыльчивый. И умный, и глупый. У него все эмоции на лице.

Мы с Бахтияром же тоже такими были, да? Так почему же никто взрослый не вмешался и нам не помог?!

Ой, Аллах...

Качаю головой, уводя взгляд.

В столовую вплывает Ульвия-ханым. На красивом медном подносе у нее маленький блестящий чайничек, фарфоровая чашка, а ещё несколько пиал с вареньем и блюдец со сладостями. Она расставляет это всё рядом со мной и приговаривает:

— Со сладким лучше думается, Нармин-ханым. Вы же документ читаете? Вам надо мозг кормить!

Она уже хорошо знакома с моей натурой, возмутиться и спорить не дает.

— А вы со мной не выпьете?

— Ох, нет, Нармин-ханым, — Ульвия-ханым поднимает руки в воздухе и отступает, будто я могу ее схватить и заставить. — Дела-дела. А вы пейте, балам. Пейте, гызым.

— Чох саг ол (прим. автора — спасибо), Ульвия-ханым.

Я улыбаюсь ей устало, она мне — искренне и открыто. Оставляет меня одну, а я упираюсь взглядом в заставленный красивой посудой доставшийся мне ни за что буфет.

Вот что ты делаешь, Бахтияр? Чего ты от меня хочешь?

За эти дни я несколько раз созванивалась с Севиль. Муж не запретил держать связь с родней. В договоре такого запрета тоже нет. Нельзя только распространяться про наши отношения, вот я о них и молчу, а на встревоженные вопросы старшей сестры стараюсь отвечать честно, пусть и осторожно.

Я сыта. Меня не обижают. Больно не делают. Не оскорбляют. Вообще не трогают.

Только сплю я плохо: мучают мысли и совесть.

Я очень кропотливо, по секундам, прокручиваю день нашего с Бахтияром никаха. Каждое его слово. Каждый взгляд. Бесконечно пытаюсь восстановить всё до последней детали, как пазл сложить, а он не складывается.

Аллах, никак не складывается!

Вздохнув глубоко, приказываю себе снова нырнуть в текст договора, наперед зная, что нет там ответов. Их нигде нет, кроме головы Бахтияр-бея.

Но к голове Бахтияр-бея доступа нет у меня.

Новую попытку прочесть договор срывает гул разъездающихся ворот.

Сердце екает и бьется о клетку из ребер. Если это Бахтияр — мне и страшно, и волнительно. Он стал скупым на слова и жестоким, он не пожалел меня, окунув в вину за судьбу его друга и моего махра, но незнание убивает нервную систему тихо и безвозвратно.

Я хочу определенности, пусть и вперемешку с оскорблениями.

Встав из-за стола, направляюсь к окнам. Но перед домом паркуется неизвестный мне автомобиль, а не машина-яхта Бахтияра.

Первой открывается водительская дверь и из нее выскакивает мужчина в костюме. Оббегает капот, спеша открыть заднюю дверь и подать руку.

Из машины на плитку ступает изящная нога в туфле-лодочке. Женщина встает в полный рост и каблук закрывает брючина глубокого синего цвета.

Прошло пять лет, но Лейла-ханым не изменилась. Она вырастает и тут же превращается в безукоризненную статую. У меня, как и при первой встрече с матерью Бахтияра, спирает дыхание от ее величественности.

Взгляд скользит по утонченному силуэту, который не портит ни возраст, ни четверо рожденных сыновей.

Брючный костюм из плотной ткани сидит на ней прекрасно. Я уверена, он шит по ее меркам. Жакет подчёркивает талию и прямую, гордую спину. Брюки мягко струятся по ногам и заканчиваются ровно там, где лодочки на тонком каблуке касаются земли.

Она не изменяет себе в любви к элегантно сочетающемуся золоту. В густых волосах — как не было намека на седину, так и нет.

Когда холодный оценивающий взгляд женщины едет по окнам, я трусливо отшатываюсь.

Но на этом мой шок не заканчивается, потому что пока Лейла-ханым изучает дом, водитель помогает выйти из машины еще одному человеку. И при виде этой девушки у меня волосы на затылке шевелятся.

Я видела ее только мельком на нескольких видео Марьям-ханым, а теперь вживую наблюдаю, как Сабина Теймурова обходит машину.

Она одета так же элегантно, как Лейла-ханым, но при этом выглядит по-молодежному модно. Не прячется под одеждой, а использует её, чтобы подчеркнуть достоинства. Она лелеет красоту и грацию, которыми Аллах ее не обделил.

Сабина не выглядит девушкой, чей муж смеет завести вторую жену, но...

Свекровь оглядывается и что-то говорит, Сабина кивает. Мне кажется, волнуется.

Мать Бахтияра подставляет ей свой локоть, невестка оплетает его пальцами и две женщины направляются к двери дома.

Я пячусь и оглядываюсь. Наталкиваюсь на жалостливый взгляд Ульвии-ханым.

Мы вдвоем вздрагиваем, слыша трель дверного звонка.

— Мне открыть, Нармин-ханым?

Наверное, мне хотелось бы, чтобы за меня этих женщин встретил кто-то другой, но я же понимаю, что это неизбежность.

Мотнув головой, направляюсь в холл сама.

Я не готова, но и не буду. Я одета в разы проще. На мне нет золота. Внутри — нет ощущения своей ценности, превосходства или правоты. Даже права находиться здесь я за собой не чувствую.

Давлю на ручку и толкаю дверь, а потом отступаю, впуская незваных дорогих гостей.

Теймуровы шагают внутрь тоже под руку. Мне сложно дышать от волнения. В глаза Сабине я посмотреть не могу, в глаза Лейле — не легче, но я так же, как было в девятнадцать, слегка присаживаюсь и склоняю перед ней голову, тихо тараторя:

— Салам алейкум. Рада видеть, Лейла-ханым.

В ответ — долгая пауза, которая тянется и противно пищит страхом в ушах.

Я считаю удары сердца, пока две пары внимательных глаз изучают меня и ждут, что я посмотрю в ответ.

Это почти так же сложно, как смотреть в лицо Бахтияру, но я точно так же себя заставляю.

Цепляю глазами взгляд его первой жены и перескакиваю на лицо матери. Я искренне не знаю, перед кем из них чувствую себя более неловко.

Лейла-ханым когда-то не имитировала радость относительно выбора своего младшего сына, а сейчас она даже сдерживать свое настоящее отношение ко мне смысла не видит.

В упор расстреливает несколькими полными молчаливого пренебрежения секундами, а потом, вместо такого закономерного "алейкум салам", произносит то, что я и так прекрасно понимаю:

— Тут тебе никто не рад, Нармин.