Глава 9

Нармин

Взгляд Лейлы-ханым сейчас говорит теми же словами, в которых меня купали женщины родного города.

Вслух оскорблять не позволяет достоинство, но мою броню её отношение всё равно пробивает.

Так же, как я делала все эти годы, не борюсь за достоинство, которое за собой признаю только я, а прячу свою уязвимость внутри хрупкого панциря.

Упираюсь взглядом в обувь гостей и отступаю, позволяя зайти в дом.

Лейла-ханым оглядывает стены и потолки, подходит к зеркалу и изучает свое отражение в нем. Из гостиной выходит Ульвия-ханым и, плохо скрывая дрожь в голосе, произносит:

— Лейла-ханым, Сабина-ханым, рады приветствовать в доме Бахтияра-бея. — Думаю, она специально акцентирует на том, что это дом Бахтияра. Он тут хозяин.

Ульвия верит, что Бахтияр не разрешил бы ни матери, ни жене со мной… Жестко.

Но я не уверена.

Совсем не уверена.

Осознанно или нет, Ульвия-ханым берет огонь на себя. Мать Бахтияра поворачивается к ней и делает шаг. Смотрит почти так же строго, как смотрела на меня. Голова Ульвии-ханым опускается. Пальцы сжаты до побелевших костяшек.

— С тобой будет отдельный разговор, Ульвия. Зачем ты пошла у него на поводу?

Управительница дома смотрит на старшую Теймурову красноречиво уязвленно. Говорит что-то глазами, но Лейла-ханым жалеть никого из нас не хочет.

— Чай нам подай. Мы будем пить в гостиной.

Оглянувшись и мазнув по мне холодным взглядом, Лейла Теймурова кивает невестке, которую признает достойной, и Сабина следует за ней в мою гостиную.

Я слышу, как уже оттуда начинают доноситься женские голоса. Они обсуждают интерьер, свет, мебель. А я медленно ползу взглядом по коридору, пока не встречаюсь с глазами Ульвии. Мне кажется, мы с ней волнуемся одинаково. У нее подрагивают плечи и порозовели щеки, но она находит в себе силы меня подбодрить — неловко улыбается и шагает навстречу.

Теплые пальцы касаются моего плеча и трут. Шепот задевает щеку:

— Нармин-ханым, это ваш дом. Бахтияр-бей решил, что вы тут хозяйка, значит, так и есть. Не бойтесь. Я с вами. Мы ничего плохого не делаем.

— Спасибо большое, Ульвия-ханым. Сделаете чай, пожалуйста?

Из гостиной доносится нетерпеливое:

— Ульвия, ты поручение уже исполняешь?!

Во взгляде женщины вспыхивает страх, за ним — протест. Дальше — храбрость, которой она делится со мной:

— Идите, гызым. Вы тут хозяйка.

Мы с Ульвией расходимся в разные стороны. Она — на кухню делать чай, я — в гостиную, чтобы… Расплачиваться за свои грехи: старые и новые.

Сабина стоит у окна и смотрит, как рабочие укладывают плитку вокруг бассейна.

Что у нее на душе — представить сложно. Вполне возможно, Бахтияр начинал строить этот дом для нее, а отдал мне. Я не могу ненавидеть Сабину просто потому, что мы делим одного мужчину. Я ей не соперница, всё намного сложнее.

Но на звук моих шагов она не оборачивается, а вот Лейла-ханым — да.

Развернувшись, подходит ближе, чем я готова.

Холодный взгляд скользит по коже, давая оценку каждому сантиметру порченной — второй жены ее младшего сына.

Секунды ее внимания бьют пульсом в моих висках. Я вздрагиваю, когда на кухне что-то падает на пол и разбивается. Мы с Ульвией не были готовы к этому визиту.

Знает ли о нем Бахтияр? Возможно, нет, но это и неважно. Я согласилась на роль самой младшей и малоуважаемой в клане Теймуровых. Это не могло обойтись без последствий. Мое последствие — терпеть искреннее отношение членов его семьи.

Взгляд Лейлы-ханым фокусируется на моем лице и я заранее знаю, что она будет ещё более жестокой, чем ее сын.

— Довольна? — Спрашивает, тоном давая понять, что ответ она сама отлично знает. Считает, что я добилась желаемого. А я… Молчу. — Довольна, конечно. Что же ты за человек, Нармин… Что же ты за женщина? Снова в скандал его впутала. Втянула в свою грязь.

Ее слова и мне самой кажутся грязными. Под ее взглядом я такой себя и чувствую.

— Довольна, говори?

Мотаю головой.

Нет. Но оправдываться я не могу: мне Бахтияр запретил. И договор.

— В глаза стыдно смотреть? — Она сама знает, что да. — А ты смотри, Нармин. Смотри в глаза людей, раз хватило наглости вернуться после всего, что натворила. И не думай, что кто-то тут будет закрывать глаза на твои поступки. Писала ему? Умоляла? Врала? Что делала, отвечай?!

Вдохнув так болезненно, как будто легкие — трещащий дряблый парус, я выталкиваю из себя:

— Простите меня, Лейла-ханым. Пять лет назад я поступила с вами ужасно, своим побегом я принесла в ваш дом горе.

Но слушать мои извинения Лейла-ханым тоже не хочет. Фыркает и взмахивает рукой, приказывая прекратить:

— Ой нет, Нармин. Я благодарила Аллаха, что он отвернул участь принимать тебя в семью тогда. Я ведь видела твое нутро. Глупая. Вспыльчивая. Взбалмошная. Дерзкая. Слишком много о себе мнила…

Теперь я знаю, что таилось за тем её молчанием. Но и сказать, что она совсем меня не понимает, язык не повернется. Это уже неважно. Любые мои слова теряют смысл после поступков.

— Столько крови ему выпила тогда. И снова решила пить?

— Я не хочу Бахтияру зла.

Взгляд Лейлы-ханым притворно теплеет. Губы слегка улыбаются. Но это всего лишь прелюдия перед следующим броском.

Я улавливаю движение у окна — это Сабина оглядывается. Мазнув по нам своим не читающимся взглядом, жена Бахтияра проходит по комнате от окна к камину. Её мысли и чувства мне представлять сложно и страшно. А изящные пальцы скользят по лепесткам моих роз.

Я уверена, что на её месте сгорала бы от ревности. Я не смогла бы так жить. Я не смогла бы простить.

Насколько Бахтияр с ней открыт я не знаю, но сама сказать правду о нас не могу. Да и разве же я понимаю, что он делает? Чего хочет. Зачем… Все это ему?

Сабина берет в руки тот же кинжал, которым Бахтияр срезал мою ленту и упирает кончик лезвия себе в указательный палец. Прокручивает. Изучает узор.

В ее движениях есть манящая магия, но властный голос Лейлы-ханым возвращает мое внимание ей:

— Причинять добро ты не способна, Нармин. Святой можешь не притворяться. — Я смотрю в глаза женщины, которой в радость будет зачитать мне приговор: — Но я приехала поговорить с тобой начистоту. Объяснить, на что ты можешь рассчитывать в нашей семье, а на что нет.

Все мои права и запреты записаны в нашем с Бахтияром никах-наме, но вслух сказать об этом его матери храбрости не хватает.

— Веди себя тихо и скромно. Не смей его позорить больше, чем уже опозорила. Теймуровы — это громкое имя. Репутация. Тебе это слово ни о чем не говорит, но для воспитанных людей — репутация это всё. Бахтияр — уважаемый человек. И раз уж ты его жена...

— Я не буду делать ничего во вред Бахтияру. — Проговариваю, прекрасно осознавая, насколько это бессмысленно. Мне здесь никто не верит.

— Посмеешь хотя бы в чем-то ослушаться — пожалеешь быстро. Поняла?

Из-за взбурлившего страха и невозможности быть услышанной во мне поднимает голову старый протест. Я перестаю кивать бездумно.

Оглядываюсь и вижу, что кинжал Бахтияра лежит на углу стола, а Сабина держит в руках мой договор. Её взгляд скользит по строкам, пальцы перебирают страницы.

Я разворачиваюсь и иду наперез, потому что жена Бахтияра сейчас нарушает его же запрет. Точно так же, как его отношения с ней — не мое дело, наш договор не должен касаться её.

В комнату с подносом заходит Ульвия-ханым. Бросив на меня опасливый взгляд, несет чай к журнальному столику, но на полпути запинается из-за такого же строгого, как со мной:

— Мы расхотели пить чай, Ульвия. Раньше ты шевелилась быстрее. Неужели Бахтияр не смог найти кого-то проворнее для своей… Жены?

Лицо Ульвии-ханым вспыхивает, на шее проступают пятна. Посуда на подносе дрожит. Мне хочется её защитить, потому что женщина получает за мои грехи, но стоит бросить взгляд на Лейлу-ханым и приоткрыть рот, как я тут же плетью карих глаз получаю первый из её немых приказов: «не смей».

Дальше взгляд матери Бахтияра перетекает на лицо Сабины. Свекровь спокойно произносит:

— Я подожду тебя у машины.

— Хорошо, мама.

Отмерев, я делаю последние шаги к столу и дрожащим голосом, смотря на массивный кулон, который лежит под лебединой шеей жены Бахтияра, прошу:

— Положи, пожалуйста. Это мои документы.

Сабина не спешит подчиняться. Интуиция подсказывает, что ждет, когда я наберусь храбрости посмотреть ей в глаза, но вряд ли она осознает, насколько это сложно.

Я никогда не хотела делать плохо другим. Я никогда не хотела причинять другой женщине боль.

Сабина Теймурова показательно медленно опускает договор на стол и подталкивает его ко мне. Ничего не говоря, кивает Ульвие, чтобы та вышла.

После череды быстрых шагов комната погружается в тишину, которая не имеет ничего общего с уютом. О чем говорить первой — я искренне не знаю. Просить прощения у нее кажется мне глупым. Да и кощунством. Я же согласилась стать второй женой ее мужа. Какой смысл здесь извиняться?

Сабина и сама понимает, что больше инициатив от меня не дождется.

— Я знаю, кто ты для него, Нармин.

Её голос тихий и нежный. Нрав, мне кажется, покладистый и кроткий. Совсем другой. Совсем не мой.

Движения вдумчивые. Интонации сдержанные.

Мой взгляд поднимается к пухлым губам и ползет выше. В её лице нет ни явной обиды, ни ненависти, но это не значит, что она их ко мне не испытывает.

— Бахтияр объяснил мне, что ты попала в беду и нуждаешься в помощи. Что он чувствует перед тобой свою вину, — тихие слова вспарывают мне душу. Мне он не сказал ничего такого. Он гордый, и не скажет, но я не могу перестать корить себя за то, причиной чего стала: и тогда, и сейчас.

Новую сделанную Сабиной паузу я тоже ничем не заполняю. Зато теперь мы смотрим друг другу в глаза. Говорим, кажется, честно. Вздохнув, жена Бахтияра тихонько кашляет. Уводит взгляд на секунду и возвращает:

— Но я не совсем глупая. Прекрасно понимаю, что это слова для моего спокойствия, а движет им похоть. Он не закрыл с тобой вопрос. Не смог отказать себе в желании тебя попробовать. Я его понимаю. Ты красивая.

Такие вроде бы прагматично-мудрые слова бегут мурашками по моей коже. А ухо Сабины медленно склоняется к плечу. Я совершенно не понимаю, чего от нее ждать — пощечины или улыбки.

Губы тем временем действительно легонько подрагивают:

— Тридцать тысяч манат это много, правда же? — Что ещё она успела прочесть — неизвестно. Как неизвестно и что отвечать. — Бахтияр щедрый. А ещё добрый и благородный. Но хочу тебя предупредить, Нармин: долго я тебя терпеть не буду. Ты — временная блажь моего мужа. Такая бывает почти у каждого. Ты мужское в нем задела. Может быть и к лучшему, что он убедится: нет в тебе ничего такого. Разочаруется. Я подожду. Это сложно, но не смертельно. Только ты не надейся на многое и долго пробыть среди нас не настраивайся. Думай о будущем. Копи его деньги, проси украшения. Соси чужому мужу хорошо. Это всё тебе потом понадобится, потому что как только ты ему наскучишь — мы тебя вышвырнем. — Последнее слово жена Бахтияра произносит с настоящим удовольствием. Я в глазах читаю готовность сделать это прямо сейчас.

Я для нее — унижение. А женская мудрость, о которой толкует, — груз, а не состояние души.

— В Азербайджане не останешься. Думай, где будешь жить.

В голове крутится: "ты зря ему не веришь, он меня не взял", но я молчу и позволяю Сабине напитываться своим испугом.

— Договор хороший, кстати. — Она хвалит, постукивая по бумаге ногтем.

— Очень, — собственный голос и меня саму удивляет хрипотой. Я будто бы роза, которую не поили водой несколько недель, а душили изящными пальцами, украшенными массивными кольцами.

Сабина легким движением подцепляет кинжал. Крутит его в руках и приставляет к моему подбородку. Вряд ли осознанно повторяя жест собственного мужа, заставляет задрать голову выше.

Лезвие давит на кожу и в любую секунду может порезать. Судя по взгляду Сабины — она не против пустить мне кровь. Но, оторвав лезвие от кожи, опускает нож вместе со взглядом. Хмыкнув своим мыслям — прокручивает в пальцах и выдыхает тихое:

— Ой.

На кончике ножа остается несколько капель ее крови. Ещё одна набухает на пальце. Это наверняка больно, но Сабине плевать. Она растирает кровь, не демонстрируя испуга или брезгливости.

— Принести перекись?

— Да нет, не надо, — ее светская улыбка пугает больше, чем неприкрытое пренебрежение Лейлы-ханым. — В конце концов, в этом доме должна была пролиться кровь хотя бы одной честной женщины.

И оскорбление ее звучит тоже унизительнее.

— Не обижайся на меня, Нармин. Я же на тебя не обижаюсь. Только следи, пожалуйста, чтобы не забеременеть. Поверь, для тебя это закончится горем. Поэтому лучше не рискуй.

Дружелюбно улыбнувшись и легонько подмигнув, Сабина кладет кинжал на камин и выходит из комнаты, решительно стуча каблуками.

Я не могу проводить ее ни словами, ни взглядом. Мир перед глазами начинает плыть и выстреливать белыми вспышками.