Глава 10

Нармин

После визита жены Бахтияра мне больше всего хочется собрать свою скромную сумку и уехать домой.

И нет, останавливают меня не его неустойки, а знание, что Ульвия-ханым никуда меня без разрешения хозяина не отпустит.

Мне неловко перед женщиной за то, что ей пришлось пережить. Ульвия-ханым раз за разом повторяет, что ничего страшного не произошло, но я-то знаю! Напрямую не спрашиваю, но подозреваю, что Бахтияр уговорил ухаживать за моим домом не семью с улицы, а людей, которые верой и правдой служили его родителям, а теперь…

Я для Теймуровых — змея. Ульвия-ханым с Ильгар-беем — предатели. Бахтияр… С ним сложнее.

Он умудряется сочетать в себе их огромную надежду, любовь, уважение к действиям и гнев из-за необдуманных поступков.

Жене он сказал, что взял меня из жалости. Матери не сказал ничего. Отцу… От мысли, что обо всем этом думает Аскер-муаллим мне просто-напросто дурно. Быть его разочарованием так же больно, как быть разочарованием собственного отца, поэтому я собираюсь как можно дольше и как можно ответственнее исполнять поручение Лейлы-ханым. А по-простому: не высовываться.

Ульвия-ханым предлагала, чтобы Рамиль отвез меня в ТЦ. Ей кажется, мне на пользу будет пройтись, проветриться. Померить что-то или купить (деньги-то есть). Но я с такой убежденностью каждый раз шла в отказ, что женщина в конце концов просто прекратила упорствовать.

Нет, спасибо, я не хочу во враждебный, совсем незнакомый мне мир, поэтому сижу в доме. Варюсь в мыслях. Жду приезда Бахтияра, как расстрела. Сейчас вот на коленях держу мобильный телефон и пялюсь в открытый диалог с ним.

Когда-то давно, в девятнадцать, у меня в телефонной книжке появился его номер. Живой переписки у нас не было, как не было и полноценной влюбленности с моей стороны.

Он волновал меня, это бесспорно, но я больше упрямилась, чем пыталась присмотреться.

Заново читая те скудные короткие диалоги, я оживляю покрывшиеся пылью эмоции и чувства. Между строк читается, как сильно я его не хотела. В повзрослевшей душе это вызывает умноженный на сто стыд. Он не заслуживал пренебрежения. Не заслуживал и всё.

Спрашивать было стыдно, но я узнала у Ульвии-ханым, что этим номером Бахтияр пользуется до сих пор.

Что именно я хочу ему написать — сказать сложно. Но каждый раз, когда контакт оживает, сообщая, что он в сети, мое сердце замирает.

В сети, но где? Когда приедешь? Мы с тобой поговорим?

Я не буду навязываться и наседать. Мне просто хочется понимать, я для тебя… Кто?

Уверена, наш с ним диалог болтается где-то внизу бесконечного списка переписок делового человека (если он вообще не удалил его с размаху), поэтому мои трусливые попытки что-то написать остаются в секрете.

Я печатаю: «Извини, что беспокою, Бахтияр. Это Нармин. Скажи, пожалуйста, ты не мог бы приехать, когда будет время? Я хотела у тебя спросить»…

И запинаюсь.

А что ты хотела спросить, Нармин?

Мне кажется, он даже через экран прочтет это как мой невнятный трусливый бубнеж. Самой же тошно. Психанув, удаляю.

Отложив телефон, уставляюсь в окно.

На самом деле, я многое хочу прояснить. Каким он видит мое будущее? Я же не могу просто чахнуть в доме? Это и отдыхом не назовешь. Я чувствую себя бессмысленной и бестолковой.

Я могу пойти работать? Мне нужно согласовать вакансии с ним, чтобы не опозорить?

Но в очередной раз с головой нырнуть в лишенный воды бассейн своих сомнений и печалей мне мешают вновь гудящие ворота.

В дверной арке между кухней и гостиной появляется Ульвия-ханым. Мы переглядываемся одинаково испуганно. Посетители с некоторых пор нас больше тревожат, чем радуют.

— Бахтияр-бей не говорил вам, что приедет? — Я спрашиваю с затаенным страхом и надеждой, но Ульвия-ханым медленно мотает головой.

— Не говорил, Нармин-ханым. К сожалению.

Я снова смотрю в окно, спуская ноги с дивана.

С одной стороны, нужно знать, кого в мой дом сегодня привел Аллах. С другой… Да какая разница? Я же не могу не принять гостей.

Резко встаю, как будто пружиной выстреливаю. Бросаю Ульвие-ханым:

— Я встречу, — и выхожу в коридор в ожидании, когда в дверь позвонят.

Волнение сбивает дыхание и учащает сердечный ритм. Может быть я придумываю, но кажется, что слышу женские или детские голоса. Тонкие. Звонкие.

Хлопки дверей машины. Топот ног. Радостный возглас Ильгар-бея. Запоздало жалею, что не задержалась в гостиной, а теперь подхожу к двери в надежде рассмотреть гостей в одном из придверных витражей.

Не успеваю, потому что эти гости, в отличие от Лейлы-ханым с Сабиной, не звонят и даже толком не стучатся.

После короткого копошения дверь в дом открывается, я отступаю.

Кровь выстреливает в щеки. Сцепленные пальцы немеют от того, с какой силой я их сжимаю. Из горла вылетает непонятный мне самой звук: то ли смех, то ли всхлип.

Ладонь тянется к приоткрытому рту, а перед глазами оживает картинка из моего телефона.

Все эти пять лет я в щелочку подглядывала за жизнью Марьям Теймуровой. Я знаю имена ее детей. Я будто бы даже была в гостях в ее квартире, хотя не была там ни разу. Именно она была моим мостиком, по которому я могла незаметно пройти и узнать хотя бы что-то о Бахтияре, утопая в чувстве вины.

А теперь она надвигается на меня не менее величественно, чем ее уважаемая свекровь.

Паника накрывает с головой. Мой взгляд скачет по детям. Старшая дочка Эсмира уже такая взрослая! Ей четырнадцать. Она юная, красивая. Малышка Айсель напоминает маленького лебеденка. Мы виделись с ней, когда девочке было четыре, теперь — девять. В её руках корзинка с цветами. А самая младшая дочка Марьям и Самира — Асия — родилась уже после скандала. Она держится за мамину руку и обнимает игрушку-щенка. Из видео Марьям-ханым я знаю, что Асия с ним не расстается. И спит, и ест.

Я знаю о них всё. Я их люблю заочно, а они... Перестаю дышать, готовясь получить заслуженный удар презрения, и пячусь.

Марьям-ханым резко останавливается и вместе с ней останавливаются её дочери. Женщина смотрит на меня, приподняв бровь, и я только теперь опоминаюсь.

— Салам алейкум, Марьям-ханым, я хочу извиниться… — Это не заученный текст, а мое искреннее желание. Я хочу извиниться перед каждым из них.

Но Марьям, как Бахтияр и сказал, в моих извинениях определенно не нуждается. Обрывает меня взмахом руки, обводит взглядом сначала комнату, потом своих дочек.

В холле словно зажигают яркий свет, когда она широко улыбается.

— Девочки, знакомьтесь, это наша любимая тетя Нармин. Айсель-балам ты помнишь нашу Нармин-ханым, правда же?

Айсель кивает и смотрит на меня будто бы даже с восторгом… Сделав шаг вперед, протягивает корзину. Я смотрю на неё и кажется, что меня по голове кто-то ударил.

— Скажи, гызым, мне кажется или наша Нармин ещё красивее стала?

— Очень красивая, мама! Наша гёзеллер гёзели!

Я не могу справиться с эмоциями, которые выстреливают из глаз слезами. Марьям смотрит на меня и лукаво улыбается. Сделав шаг вперед, подталкивает детей глубже в дом.

— Ох, если бы наша, девочки! Но Бахтияр-бея же! Чувствуйте себя как дома, дети, не забудьте поздороваться с Ульвией-ханым. И не мешайте маме с тетей Нармин. А ты иди ко мне, гёзели! Ты бы знала, как я хочу тебя наконец-то обнять!

* * *

— Ульвия-ханым, а у нас случайно нет бутылки роскошного гранатового вина? — Марьям нежно ловит Ульвию-ханым за руку, когда та, широко улыбаясь, расставляет перед нами чай, сладости и закуски.

Эта невероятная женщина за считанные минуты умудрилась закатить целый пир.

Побыв немного в доме, дочки Марьям убежали к Ильгар-бею на улицу, а мы с Марьям сидим на диване. По позе и поведению одной из невесток Теймуровых видно, что она расслаблена. Рука заброшена на спинку, ноги подобраны под себя. Туфли лежат на полу, а изящные пальчики, увенчанные броским шоколадным педикюром под цвет ее расслабленно-элегантного костюма, наслаждаются свободой.

Я рада видеть Марьям настолько, что от переполняющих чувств без преувеличения трясет.

Ульвия-ханым смотрит на Марьям так же лукаво и улыбается.

— Найдем, конечно, гызым. Для вас все найдем, девочки мои.

Развернувшись, женщина спешит за вином. Марьям окликает её звонким:

— И вы с нами выпьете, Ульвия-джан? Мы без вас не сможем, вы что!

Ульвия розовеет, колеблется. Неопределенно отмахивнувшись, скрывается в арке. А внимание Марьям возвращается ко мне.

Ее глаза излучают бодрость, радость и тепло. Я настолько отвыкла от того, что посторонние люди могут относиться ко мне дружелюбно, что поведение Ульвии-ханым и Марьям вызывает опаску и ступор. Не знаю, как его побороть, но стараюсь.

Например, не одергиваю руку, когда Марьям тянется ко мне. Она сжимает мою кисть и гладит.

— Вот увидишь, Ульвия-ханым принесет вино и скажет, что забыла про срочные дела. Что-угодно придумает, только бы с нами не сидеть! — Марьям вроде бы возмущается, но делает это слишком по-доброму, чтобы вызвать любую реакцию, кроме улыбки.

Тем более… Я же и сама это знаю, ведь сколько бы я ни уговаривала Ульвию-ханым посидеть со мной, сколько раз ни пыталась забрать на себя хотя бы часть дел — итог один. С ней просто невозможно!

— Я знаю ее больше пятнадцати лет, и всего раз уболтала на посиделки. Мы тогда всю ночь провели на кухне и болтали, Нармин! Она столько мне интересного рассказала! Она настолько мудрый и глубокий человек! Но не хочет и всё тут. Сложная женщина…

Марьям качает головой, а у меня по плечам бегут мурашки. Все эти люди хранят множество тайн.

— Ульвия-ханым работала у тебя? — Спрашивая, боюсь ляпнуть лишнего, но Марьям легонько улыбается и мотает головой:

— Ульвия-ханым — молочная мама твоего Бахтияра. Когда он родился, Лейла-ханым попала в больницу. Младший сын сложно ей дался. Она лежала в реанимации. Там был наркоз, антибиотики, кормить своим молоком было нельзя, а Ульвия-ханым как раз родила сына. Вот она их вдвоем и выкормила. Потом, когда пришли сложные времена и нужна была работа, Лейла-ханым предложила место в их доме. Дети росли, появлялись внуки. Сын Ульвии-ханым и Ильгар-бея с семьей уехал в США. Ульвия-ханым грустит, конечно, скучает, но растит Теймуровых, как своих.

Я слушаю, не дыша. Кивать бы, да мне кажется это выглядело бы откровенно смешно. Сделав паузу, Марьям улыбается игриво и, подавшись вперед, шепчет:

— Но все мы знаем, кто ее любимчик. Один своенравный и очень упертый молодой человек. Бахтияр-бей Теймуров, слышала такого?

Моя дорогая гостья смеется, а я смущаюсь. Краснею и обвожу взглядом комнату, чтобы немного погасить свои чувства и мысли.

От необходимости отвечать меня спасает Ульвия-ханым и бутылка гранатового вина.

Я не сильна в алкоголе, я и не пробовала его никогда, но мне кажется, что это та же, которую после никаха открыл Бахтияр.

— Ты знала, Нармин-ханым, что у наших Ульвии и Ильгара есть своя винодельня?

Ульвия-ханым рдеется, разливая вино по бокалам. Удивительно, но на столик она правда ставит три.

— Да ну бросьте, Марьям-ханым, какая винодельня? У нас всего лишь маленький гранатовый сад. Мы просто делаем домашнее вино для себя и родных, кто пьет.

— Самое вкусное в Азербайджане вино! — Марьям не переспорить. Она произносит слова, как тост, поднимая в воздухе бокал.

Ульвия-ханым делает так же. Мне неловко, но отказать я не могу. Тоже беру свой бокал и чокаюсь с женщинами. Касаюсь стекла губами и наклоняю. Слизываю капли с губ.

Вино очень насыщенное и даже терпкое. Очень вкусное на языке, но полноценно глотнуть я не решаюсь, хоть и уверена, что Марьям не соврала.

— Разговаривайте, девочки. Болтайте себе! А я пойду делами займусь. Дел полон дом!

Ульвии-ханым хватает на минуту от силы. Она даже присесть не соглашается. Марьям качает головой, но не давит.

Я тоже.

— И кушать не забывайте!

Провожаем женщину взглядом, а потом снова смотрим друг на друга. И кушать тут же забываем.

Марьям клонит голову к плечу, внимательно изучая мое лицо. Что ищет там — не знаю. Но подлости не жду. Угроз. Унижений.

Я и плакать хочу, и смеяться. Рассказывать что-то. Вопросы свои задавать.

Марья-ханым тем временем чуть тише, чем говорила до этого, произносит:

— Глаза не очень счастливые, — заставляя меня опустить их вниз. Что есть — то есть. Врать я так и не умею. — Бахтияр злится?

Марьям с годами не растеряла свою прозорливость. Она умудряется добираться до сути, не оставляя при этом ощущение, что расковыряла тебе душу. Это редкий талант. Может быть, он присущ только матерям трех дочерей.

— Да, злится на меня за всё. Он в своем праве. Но мы и не разговариваем с ним сейчас. Только раз виделись…

Я ищу в глазах Марьям подтверждение своих тревог, но она не хмурится и не отводит взгляд, а наоборот отмахивается.

— Бахтияра сейчас нет в Азербайджане, поэтому он и не приезжает.

Отвечает легко, а у меня замирает сердце. Это… Ожидаемо, но я почему-то о таком даже не думала. Была уверена, что он меня видеть не хочет.

— У него сейчас уйма работы, Нармин. Они с Самиром запускают несколько проектов. В Казахстане. В Марокко. Эмиратах. Голова кругом идет, так что ты на него не обижайся.

Я и не думала… Обижаться.

Кивнув, увожу взгляд вниз и долго смотрю на заботливо разложенные по блюду финики, миндаль, золотистую пахлаву и кусочки рахат-лукума, совсем их не видя.

Собравшись с духом, поднимаю глаза на женщину, проявившую ко мне расположение, которого я сама себя считаю недостойной, и выпаливаю:

— Марьям, ты простишь меня? — Спрашиваю на одном дыхании. И вот тут-то она хмурится. — Мне так стыдно, Аллах видит, что не вру. Ты в меня вложила уйму сил и чувств. Я знаю, что могла хотя бы тебя предупредить. Я просто…

Сбившись, пытаюсь прокашлять слезы. Не хочу я плакать, но события того дня до сих пор оживают во мне страхом и болью. А реакции окружающих я как не умела предвидеть — так и не научилась.

Марьям цокает языком и отставляет бокалы.

Сжав мои плечи, тянет к себе. Обнимает крепко.

— Я тебя не виню, Нармин. Ты была ребенком. Малышкой. Что сделала — на то были твои причины. Я не из тех, кто будет топтаться по чужим слабостям. Я просто видела, как Бахтияру было плохо. Тебе, думаю, не лучше.

— Я следила за твоей жизнью, но боялась написать. Трусиха страшная!

— А зря, Нармин-ханым! Вот зря боялась! Хотя, Аллах, да я же такая же! Не писала тебе, думала, мы тебя все достали со своей свадьбой, а видишь как…

Киваю. Вижу. Всё сложнее, чем строится в голове.

— Но всё это уже неважно. Я рада, что ты теперь здесь. Я буду рада за вас с Бахтияром, если удастся…

Марьям не договаривает и отпускает мои плечи. Я как-то неопределенно веду головой и упираюсь взглядом уже в спинку дивана.

Ей очевидно, что пока у нас с Бахтияром всё… Не очень. Насколько это очевидно другим — не знаю. Судя по угрозам Сабины, она готовит себя к другому. А что между нами в реальности — известно одному Аллаху и, может быть, Бахтияру. Но точно не я.

— Но если ты думаешь, что будешь днями радовать собой взор Ульвии-ханым, у меня для тебя плохие новости, Нармин. На этот месяц куча планов!

Учитывая уверенность тона Марьям, я не сомневаюсь, что решение сделать эти планы моими она приняла безапелляционное. Но ее слова всё равно пугают. Красными флажками вспыхивает предупреждение Лейлы-ханым не высовываться и не позорить их.

Я мнусь. Щеки розовеют. Ерзаю на диване и тянусь всё же за чаем. Вино мне сложно пить.

— Думаю, мне лучше побыть в тени. Не лезть на рожон. Всё же наша ситуация… — Вздохнув, перестаю подбирать слова так тщательно: — Лейла-ханым попросила не позорить Бахтияра.

Вместо того, чтобы согласиться со своей мудрой свекровью, Марьям легкомысленно хмыкает и пожимает плечами:

— А кто-то собирается позорить Бахтияра? За репутацию Бахтияра Лейле-ханым поздно волноваться. Но и замкнуть двадцатилетнюю девочку в доме я не позволю. Ты должна жить красочную жизнь, Нармин! Вокруг тебя море возможностей. Вокруг тебя море, ты понимаешь? У Айсель в этом месяце День рождения. Мы будем праздновать. Ты уже приглашена.

Это ультиматум. Я пытаюсь справиться с нахлынувшей паникой, потому что не выдержу играть роль зернышка между жерновами. Да и я не хочу, чтобы из-за меня страдали отношения Марьям с Лейлой. Марьям с Сабиной. Сабины с Бахтияром.

Наверное, не хочу.

— Ты не понимаешь… Точнее ты точно понимаешь! Жене Бахтияра будет неприятно, если я буду мелькать перед глазами…

Марьям хмурится и смотрит на меня строго. Строго, да всё равно мягко. Она совершенно невероятная в умении одновременно приказывать и укутывать своей заботой.

— А ты не бери на себя много, Нармин-ханым. Сабина чья жена? Твоя? Нет. Бахтияра. Вот пускай Бахтияр с ней и решает свои вопросы. А у тебя с Сабиной никаких вопросов нет. Ты живой человек.

Это неправда, конечно же. Наш главный вопрос — это поступок Бахтияра. Его решение. Мое согласие. Но как же мне хочется прислушаться к словам Марьям и позволить себя немного подышать. Приходится брать себя в руки и мудро тормозить:

— Я все равно не могу тебе ничего обещать, пока не поговорю с Бахтияром. — А когда это случится — неизвестно.

— Конечно, говори со своим мужем, Нармин. На то он и муж, чтобы с ним говорить, — на втором предложении Марьям делает не слишком понятный мне акцент. Долго смотрит в глаза, пока я не смущаюсь и не опускаю свои.

Воцарившуюся в гостиной тишину прерывают только счастливые детские визги с улицы. Я бросаю взгляд на газон и вижу, что к играм присоединился уже и Рамиль. Там — во дворе — хорошо. Тепло и солнечно. И я соврала бы, сказав, что не боюсь провести взаперти всё лето, а то и жизнь.

Это сложно.

Если сравнивать с перспективой, от которой Бахтияр меня спас, намного лучше, конечно, но чахнуть ведь никто не хочет. Даже в золотой клетке.

Взгляд Марьям тоже перемещается на окна. Она становится задумчивой и немного будто бы меланхоличной.

— Знаешь, Айсель часто спрашивала у меня, где же наша Нармин? Долго после свадьбы тебя вспоминала. И у Бахтияра спрашивала. Я как сейчас помню — уже год, наверное, прошел. Вроде бы всё утихло… Она забралась к нему на колени. Ластилась, как всегда, и ни с того ни с сего: ты тоже скучаешь по нашей Нармин? Почему мы её не забрали? Почему мы оставили там? Это же неправильно… Её у нас украли, а вдруг без нас ей плохо?!

Слова сбивают мне дыхание и придавливают грудь. Плакать не хочу, но глаза меня не слушаются.

Перевожу взгляд на Марьям. Она улыбается в ответ с долей грусти:

— Мы тогда все поняли, что это только кажется, будто бы он пережил. И дело не в нанесенном оскорблении. Думаю, он сам до недавних пор не ответил себе: почему мы оставили тебя там, Нармин?

— Потому что я сбежала от него с другим…

Мой ответ тихий и слабый. Я знаю, что Марьям имеет право спросить: зачем? И почему не осталась с тем другим? Но она меня щадит. Улыбнувшись мягко, вздыхает.

— Бахтияр много глупостей сделал. Ты тоже. Я не скажу, что Сабину мне не жалко, но ты на себя слишком много вины не бери. В каждом браке свои тайны, вопросы, нюансы. Если ты сама не считаешь себя вправе быть равной, то кто будет считать, как думаешь? Сабина? Ей зачем? Лейла-ханым? Ну-ну… Конечно, им лучше тебя подмять. Но Бахтияр тебе разве говорил, что ты должна им потакать?