Глава 2

Я стою перед воротами, которых официально нет.

Официально участок на Рублёвке принадлежит кипрской компании, которая принадлежит панамской, которая принадлежит трасту на Кайманах, и дальше цепочка уходит в туман. На картах здесь лес и поле. На деле — три гектара, обнесённые пятиметровым забором из матового стекла, по верху которого даже не видно колючки: всё решает электричество и пара ребят с автоматами, которые притворяются садовниками.

Ворота открываются без звонка. Камера считала номер ещё на подъезде.

Дорога внутри — чёрный асфальт, подогрев, ни одной снежинки. По бокам светятся низкие фонари, будто кто-то выстроил взлётную полосу для одного-единственного самолёта. В конце — дом. Не особняк, не дворец. Просто дом. Два этажа, тёмный кедр, стекло, минимум света. Он не кричит «я богат». Он шепчет «тебя здесь уже ждали».

Дверь открыта. Внутри — ни охраны, ни прислуги. Только он.

Кирилл стоит в проёме, рубашка расстёгнута на две пуговицы, рукава засучены. Без пиджака, без часов. В домашнем, но всё равно выглядит так, будто может купить этот вечер вместе со мной и сдачи не возьмёт.

— Проходите, Анна Игоревна. Вино уже дышит.

Я захожу. Пахнет деревом, чем-то горьким и тёплым. Камин горит, хотя на улице всего минус три.

— Где все?

— У меня сегодня выходной от людей. Кроме одного человека.

Он берёт у меня пальто сам. Пальцы не касаются шеи. Ни миллиметра лишнего. Но я всё равно чувствую, как по коже проходит ток.

Гостиная огромная, но мебели мало. Диван, два кресла, низкий стол. На столе — бутылка Château d’Yquem 2001 и два бокала.

— Вина?

— Мы здесь не для тостов, Кирилл Андреевич. Давайте к делу.

— Дело, — повторяет он, будто пробует слово на вкус. — Хорошо. Садитесь.

Я сажусь в кресло. Он — напротив, на диван. Между нами метр паркета и целая пропасть.

— Первое. Завтра я подаю жалобу на возбуждение дела. Основание — нарушение подследственности. Пять эпизодов якобы произошли в Петербурге, два в Сочи. Всё должно было уйти в центральный аппарат СК. Вместо этого всё свалили в Москву, чтобы удобнее было прессовать. Это уже процессуальное нарушение.

Он кивает. Медленно.

— Продолжайте.

— Второе. Три потерпевшие уже поменяли показания на полиграфе, который проводили не по инициативе следствия. Это тоже можно развалить.

— А остальные девять?

— Остальные девять — сложнее. Там есть переписки, где они сами просят денег. Я покажу, что это шантаж, а не признание вины с вашей стороны.

Он подается вперед, упирается локтями в колени.

— Вы хотите спросить, делал я это или нет?

— Нет. Я хочу спросить, кто именно вас заказал.

Тишина. Только камин трещит.

— Вы уверены, что хотите знать ответ? — говорит он наконец.

— Я не люблю сюрпризы.

— А вот мне они нравятся. Поэтому отвечу так: когда ты держишь слишком много ниточек, кто-то обязательно хочет обрезать руки.

— То есть вы знаете, но не скажите.

Он встаёт. Подходит к камину. Спина ко мне.

— Вы когда-нибудь проигрывали дело?

— Нет.

— А хотели?

Я молчу. Он поворачивается.

— Вот и я нет. До сегодняшнего дня.

Воздух становится плотнее.

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду, что впервые за долгое время мне не всё равно, кто сидит напротив. И это… мешает.

— Кирилл Андреевич, давайте всё-таки закончим с двенадцатью женщинами. Я должна знать правду. Не для протокола. Для себя. Я поднимаю глаза прямо на него. — Вы с ними спали?

Он смотрит на меня секунду, две, три. Потом медленно, почти лениво улыбается уголком рта.

— Нет, Анна Игоревна.

Я уже открываю рот, чтобы выдохнуть облегчённо, но он продолжает, не отводя взгляда:

— Я их трахал.

Слова падают между нами, как тяжёлый камень в стоячую воду. Ни капли стыда. Ни капли раскаяния. Только спокойная констатация факта, будто он говорит о погоде или курсе доллара.

Я сглатываю. Горло вдруг пересохло.

— В чём разница?

Он делает шаг ко мне. Ещё один. Останавливается прямо перед моим креслом. Я вынуждена запрокинуть голову, чтобы смотреть ему в лицо.

— Разница в том, кто кого хотел, — говорит он. — Спать — это когда лежишь рядом, обнимаешь, шепчешь глупости на ухо. А трахать — это когда она приходит сама, становится на колени и просит сильнее. Когда потом пишет «ещё» и присылает свои трусики в конверте. Когда сама назначает время и место, потому что не может остановиться.

Он наклоняется ближе. Ладонь ложится на подлокотник моего кресла, вторая — на спинку. Я оказываюсь в ловушке из его рук, но он не касается.

— Хотите, покажу переписки? — голос ниже, почти шёпот. — Там всё есть. Как они умоляли. Как приезжали. Как потом, когда я заканчивал с ними, начинали угрожать, что всё расскажут, если не заплачу. А я не люблю, когда меня шантажируют, Анна Игоревна. Поэтому платил. Один раз. А потом перестал. И вот результат — двенадцать «жертв».

Я чувствую, как кровь стучит в висках.

— То есть вы утверждаете, что всё было по обоюдному согласию?

— Я утверждаю, что они получили ровно то, чего хотели. А потом захотели больше. Деньги, должности, славу, связи. Когда я отказал — пошли в полицию. Классика.

Он отстраняется ровно на столько, чтобы я снова могла дышать, но остаётся стоять рядом.

— И ни одна из них не сказала «нет»? — мой голос звучит хрипло, я сама это слышу.

Он усмехается. Совсем тихо.

— Сказали. Некоторые. Поздно. Когда уже стояли раком и кончали в третий раз.

У меня перехватывает дыхание. Я должна возмутиться. Должна встать и уйти. Должна напомнить себе, что я адвокат, защищающий женщин, которых действительно сломали. А вместо этого я чувствую, как между ног становится влажно, и ненавижу себя за это.

— Вы чудовище, — вырывается у меня.

— Да, — соглашается он легко. — Но честное.

***

Я не спала. Четыре часа провела за ноутбуком, сверяя даты, города, номера уголовных дел, подписи следователей. Потом ещё два часа просто сидела с бокалом виски, глядя в окно на спящую Москву, и пыталась понять, почему между ног всё ещё влажно от вчерашнего разговора.

В 07:30 пришло сообщение от него. Одно слово:

«Жду.»

Ни привета, ни подписи. Номер, естественно, новый. Я не ответила.

В 07:55 я уже знала, что жалоба будет подана сегодня же. Не завтра, не через два дня. Сегодня. Потому что если я дам себе ещё хотя бы сутки, я начну искать поводы отказаться. А я не отказываюсь. Никогда.

***

Судья по надзору — Игорь Павлович Семёнов. 58 лет. Два года до пенсии. Дочь учится в Лондоне, в UCL. Плата за год — £48 000. Он сам мне это рассказывал на каком-то корпоративе, когда был пьян и жаловался на жизнь. Я тогда улыбнулась и сказала: «Если что, Игорь Палыч, обращайтесь». Он запомнил.

Сегодня он встречает меня лично в приёмной. Без секретаря. Закрывает дверь на ключ.

— Анна Игоревна, доброе утро. Кофе?

— Не откажусь.

Пока он возится с кофемашиной, я кладу на стол жалобу. 42 страницы. С приложениями — ещё 180.

— Читать будете или я расскажу? — спрашиваю.

Он ставит чашку передо мной, садится.

— Расскажи. Я всё равно подпишу.

Я всё равно рассказываю. Потому что так правильно.

— Пять эпизодов — якобы Санкт-Петербург. Даты: 12.03.2023, 28.04.2023, 19.09.2023, 03.02.2024, 11.06.2024. Все пять заявлений приняты в Москве, ОМВД по району Хамовники. Ни одно не передано в Главное следственное управление СК по Санкт-Петербургу. Нарушение статьи 152 УПК — подследственность по месту совершения преступления. Два эпизода — Сочи. То же самое. Один эпизод — вообще Крым, 2021 год, когда Ракитин физически был в Дубае, билеты и отметки в паспорте прилагаю.

Семёнов листает приложения, кивает.

— А если они скажут, что всё объединили по месту жительства обвиняемого?

— Не имеют права. Постановление Пленума Верховного суда № 1 от 28.01.2021 прямо говорит: если преступления совершены в разных регионах — выделять в отдельное производство и передавать по территориальности. Всё остальное — произвол.

Он поднимает глаза.

— Ань, ты же понимаешь, кто за этим стоит. Мне потом…

Я кладу на стол ещё одну папку. Тонкую. Внутри — распечатка переписки его дочери в Telegram. Скриншоты. Она просит у какого-то парня деньги на новый iPhone. Он ей шлёт голосовые: «Скажи папе, пусть продаст почку».

Семёнов бледнеет.

— Это ты… откуда?

— Игорь Палыч, я защищаю женщин от насилия. А не шантажирую судей. Просто напоминаю: у всех есть дети. И у всех есть выбор.

Он молчит минуту. Потом берёт ручку и ставит подпись на последней странице жалобы. Без замечаний.

— Сегодня до 18:00 постановление будет на руках у следователя, — говорит он. — Я позвоню лично.

— Спасибо.

***

Я выхожу из здания суда на Тверской в приподнятом настроении: жалоба подписана, дело через пару дней начнёт трещать по швам, а я всё ещё контролирую ситуацию.

Или мне так кажется.

В офисе «Рябинин и партнёры» тишина — суббота, большинство разъехалось по дачам и салонам. Мой кабинет на двадцать пятом этаже пуст, только ноутбук открыт, кофе остывает. Я скидываю пальто, сажусь, вытягиваю ноги на стол — редкий момент, когда можно позволить себе быть неидеальной.

Дверь открывается без стука.

Саша.

— Привет, моя девочка, — говорит он с улыбкой, которую я не видела три недели.

Встаю из-за стола, а он рывком притягивает меня к себе и целует.

— Я так соскучился.

Целует снова.

— Я тоже.

— До меня тут слухи дошли, — начинает он легко, будто шутит. — Что моя девочка взялась защищать главного московского насильника.

Я рассмеялся. Думаю: ну да, Аня же только женщин защищает, жертвы, слёзы, справедливость…

Он делает паузу, разглядывает меня. Улыбка медленно сползает с лица.

— Серьёзно? — голос становится тише. — Ань, ты с ума сошла?

Я молчу. Потому что знаю этот тон. Саша отстраняется.

— Ты защищаешь маньяка?

— Это работа, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Три миллиона евро гонорара. И дело выиграть реально. Доказательства — дерьмо.

Он качает головой.

— Да он же реально их насилует, — рычит. — Ты защищаешь насильника, Ань.

— Это не доказано. Всё было по обоюдному согласию.

— Ты с ним встречалась?

— Конечно. В СИЗО. Потом… у него дома. Обсуждали стратегию.

— Одна?

Я киваю.

Александр смотрит мне в глаза так, будто ищет там чужого.

— Он тебя трогал?

— Что? Нет.

— Брось это дело, — говорит уже спокойнее.

— Ты же знаешь. Не могу. Это не моё решение, мне не дали право выбора. Рахитин знает, что я лучшая, поэтому нанял меня.

Саша снова заводится.

— Твою мать, Аня. Ты знаешь, кто были его жертвы? Ты смотрела их дела?

— Ты меня сейчас обвиняешь в непрофессионализме?

Он тяжело вздыхает и продолжает.

— Хирург, которая ему вырезала аппендикс, он выбрал её сам. Финансовый консультант — тоже выбрал сам. Журналистка, агент по недвижимости, владелица сети ресторанов, инвестор… Продолжать? Все они ему были для чего-то нужны, и все на него работали, а потом он их изнасиловал. Не видишь связи?

— Ты намекаешь на то, что меня ждёт та же участь? — смеюсь. — Саш, ты себя слышишь?

Он хватает меня за запястье так резко, что я невольно вскрикиваю. Пальцы впиваются в кожу, будто он хочет вывернуть мне руку.

— Ты реально думаешь, что с тобой будет по-другому? — шипит он, наклоняясь так близко, что я чувствую запах его одеколона и злости. — Он выбирает тех, кто ему полезен, Ань. Ты сейчас самая полезная. А потом, когда выиграешь дело, он просто возьмёт своё. Как брал у всех.

— Отпусти, — говорю тихо, но внутри всё уже кипит. — Ты мне делаешь больно.

— Больно? — он сжимает ещё сильнее, костяшки белеют. — А им, по-твоему, не было больно? Ты теперь на его стороне, да? За три миллиона евро готова лечь под насильника?

Я пытаюсь выдернуть руку, но он держит мёртвой хваткой. В глазах — не ревность даже, а что-то хуже. Презрение.

— Саша, отпусти. Сейчас же.

— Или что? Позовёшь своего нового хозяина?

В этот момент дверь кабинета открывается. Без стука. Без звонка. Просто открывается.

Кирилл стоит в проёме. Тёмное пальто расстёгнуто, в руки в карманах брюк.

Он смотрит на нас секунду — спокойно, будто зашёл за кофе, а не на скандал. Взгляд скользит по Саше, по его руке на моём запястье, по моему лицу. Никакого удивления. Никакой злости. Даже бровь не дрогнула.

— Добрый день, Анна Игоревна, — говорит он ровно, словно мы на плановой встрече. Голос — тот самый, от которого у меня внутри всё переворачивается. — Надеюсь, не помешал?