Глава 3

Я стою, всё ещё чувствуя на запястье горячие следы его пальцев, и пытаюсь понять, кто только что был в этом кабинете. Саша всегда был импульсивным: на заседаниях мог сорваться, хлопнуть папкой по столу, крикнуть «возражаю!» так, что судья вздрагивала. Это не раз подставляло его самого — клиенты уходили, партнёры морщились. Контроль эмоций никогда не был его сильной стороной. Но со мной… со мной он всегда был другим. Никогда не повышал голос, никогда не позволял себе перейти грань. Даже в постели — только когда я сама просила «покрепче», он позволял себе отпустить поводья. А тут… хватка до синяков, глаза чужие. Почему именно Ракитин его так вывел? Что он увидел в этом деле, чего не вижу я?

Кирилл всё ещё стоит в дверях, не двигаясь. Взгляд — спокойный, внимательный, будто он читает каждую мою мысль по лицу. В кабинете повисает тишина.

Я делаю шаг вперёд, спокойно, без рывка, выкручиваю руку из Сашиных пальцев. Он не сопротивляется — отпускает сам, будто только сейчас понял, что сделал. Я поворачиваюсь к нему, голос ровный, профессиональный, как будто мы в зале суда, а не в моём кабинете после скандала.

— Нет, мы уже закончили. — говорю я. — Если обсуждение завершено…

Саша моргает. Смотрит на меня, потом на Кирилла, потом снова на меня. В глазах — растерянность, злость, что-то ещё, чего я не могу разобрать.

— Да, — выдыхает он наконец. — Закончили. Работайте, Анна. Я… позвоню вечером.

Он разворачивается, проходит мимо Кирилла, не глядя на него.

Я остаюсь одна с Ракитиным.

Он не спешит входить. Стоит в проёме, руки в карманах, будто ждёт разрешения. Потом всё-таки делает шаг внутрь и закрывает дверь за собой.

— Всё в порядке? — спрашивает он. Голос низкий, без давления. Просто вопрос.

Я опускаю взгляд на запястье. Красные полосы уже начинают наливаться синевой. Поднимаю глаза.

— Да. Просто… рабочий момент.

Он кивает. Не спрашивает, кто это был, не комментирует. Просто подходит к моему столу, кладёт тонкую папку — чёрную, без надписей.

— Новые материалы, — говорит. — По трём потерпевшим. Одна вчера ночью выложила сторис из Дубая. Билеты куплены за сутки до того, как якобы «вспомнила» про изнасилование в Сочи. Вторая подписала контракт с журналом, который принадлежит моему конкуренту. Третья… — он делает паузу, уголок губ чуть приподнимается, — третья вчера вечером прислала мне сообщение. Просит встретиться. «Поговорить». Одна.

Я открываю папку. Скриншоты, билеты, переписка. Всё аккуратно, чётко, безупречно.

— Вы быстрый, — говорю я.

— Я не люблю ждать, — отвечает он. — Особенно когда кто-то трогает то, что уже решил считать своим.

Я поднимаю глаза. Он смотрит прямо, без улыбки.

— Я не ваша, Кирилл Андреевич.

— Разве? Мне казалось вы мой адвокат.

Сглатываю. Не знаю почему, но мне снова не комфортно.

— Соглашайтесь на встречу, назначьте дату, время, место и сообщите мне, пойдем вместе.

— Разве это законно?

Встречаться с потерпевшей наедине адвокату запрещено. Статья 310 УК РФ (разглашение данных предварительного расследования) и профессиональная этика: если я иду одна — это сразу повод для отвода, для жалобы, для уголовного дела на меня саму. Но если встреча инициирована самой потерпевшей, и если на ней присутствует её адвокат или следователь — тогда можно.

Я поднимаю глаза на Кирилла.

— Законно, если мы сделаем это правильно, — говорю, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Соглашайтесь. Назначайте место — нейтральное, общественное. Кафе, лобби отеля, любое место с камерами. И сразу пишете мне время. Я приду. Официально — как ваш защитник, чтобы зафиксировать возможное давление со стороны следствия или новые обстоятельства. Вы — не будете с ней разговаривать напрямую, только через меня. Если она откажется от моего присутствия — значит, встреча была не для «поговорить», а для провокации. Всё зафиксируем, приобщим к делу. Это будет ещё один гвоздь в крышку их версии.

Кирилл улыбается.

— Вы уверены, что хотите быть в одной комнате с женщиной, которая обвиняет меня в изнасиловании… и со мной одновременно?

Я чувствую, как внутри всё стягивается в тугой узел. Он специально. Специально формулирует так, чтобы я представила эту картину.

— Я уверена, что хочу развалить это дело, — отвечаю. Голос чуть хрипит, но держится. — И если для этого нужно сидеть в одной комнате с вами и любой из двенадцати — я сяду.

Он делает шаг ко мне. Ещё один. Останавливается в полуметре.

— Вы дрожите, Анна Игоревна?

— Это от кофеина, — вру я.

— Нет. Это от того, что вы уже представляете, как это будет. Она будет плакать. Просить денег. Угрожать. А вы… вы будете смотреть на меня и думать: «А вдруг он правда это делал? А вдруг он сделает это со мной?»

Я встаю со стула. Теперь мы почти на одном уровне. Почти.

— Я думаю только о том, как сделать так, чтобы вы вышли сухим из воды. И чтобы потом никто не смог сказать, что я не сделала всё возможное.

Он наклоняет голову, будто разглядывает меня под новым углом.

— Всё возможное… — повторяет тихо. — А если я попрошу невозможное?

— Тогда я сделаю все, что бы вы сели. И надолго.

***

Я сижу в дальнем углу, спиной к стене, лицом ко всем входам. На столе чёрный кофе, который я не пью, и открытый MacBook: официально работаю, на деле слежу за дверями. На мне тёмно-серый костюм, юбка чуть длиннее обычного, блузка застёгнута до самой верхней пуговицы. Никаких открытых участков кожи, кроме кистей и лица. Броня.

Её зовут Дарья Сергеевна Ковальчук. 32 года. Главный финансовый директор инвестиционной компании «Север-Капитал». Обвинение: 11 июня 2024 года, после подписания договора о покупке 12 % акций «Медиа-холдинга РК», Ракитин якобы пригласил её «обмыть сделку» в свой пентхаус в «Neva Towers», напоил, а потом, когда она сказала «нет», закрыл дверь и изнасиловал на диване. Медицинское освидетельствование проведено через 68 часов. Следов алкоголя в крови уже не было, спермы тоже. Только ссадины на запястьях и «психологическая травма». Переписка после события: она трижды писала ему «Спасибо за вчера, было круто», потом, когда он перестал отвечать, «Ты пожалеешь». Всё это я знаю наизусть.

18:53. Кирилл заходит первым. Тёмное пальто, белая рубашка, никаких галстуков. Он не ищет меня взглядом: знает, где я сижу. Проходит мимо моего столика, едва заметно кивает и идёт к центральному дивану, где уже зарезервировано место. Садится так, чтобы видеть вход и меня одновременно.

18:57. Даша Ковальчук появляется в дверях. Каштановые волосы собраны в низкий хвост, пальто Max Mara, сумка Hermès. Выглядит дорого и уверенно. Никаких слёз, никакой дрожи в руках. Идёт прямо к нему. Я встаю и пересекаю лобби раньше, чем она успевает сесть.

— Дарья Сергеевна, — мой голос ровный, профессиональный. — Анна Игоревна Северьянова, адвокат Кирилла Андреевича. Раз вы инициировали встречу с моим подзащитным, я присутствую в обязательном порядке. Всё, что будет сказано, я фиксирую. Если вас это не устраивает, мы уходим прямо сейчас.

Она замирает. Смотрит на меня, потом на Кирилла. Тот сидит расслабленно, нога на ногу, руки на подлокотниках.

— Я хотела поговорить наедине, — говорит она, но уже тише.

— Наедине с человеком, которого вы обвиняете в изнасиловании? — я слегка поднимаю бровь. — Это странно даже для провокации. Выбирайте: либо я остаюсь, либо встреча отменяется, а мы подаём заявление о попытке давления на обвиняемого.

Даша кусает губу. Потом кивает.

— Хорошо. Оставайтесь.

Мы садимся. Я между ними, чуть сбоку. На столе включаю диктофон, кладу его открыто.

Голос мой звучит так же ровно, как всегда в зале суда, но внутри всё уже натянуто, будто струна, которую кто-то медленно закручивает.

Кирилл сидит напротив, чуть откинувшись на спинку дивана. Руки расслабленно лежат на подлокотниках, одна нога закинута на другую. Он не смотрит на Дашу. Он смотрит на меня. Прямо, спокойно, без единого моргания. Взгляд тяжёлый, тёплый, почти осязаемый. Я чувствую его на губах, на шее, на запястьях, где ещё не сошли следы от Сашиных пальцев. И не могу отвести глаза.

Даша кладёт сумку на колени, сжимает её пальцами.

— Я… забрала заявление, — говорит она быстро, будто боится, что передумает. — Сегодня утром. Хотела сказать лично.

Я моргаю. Один раз. Очень медленно.

— Забрали заявление, — повторяю я, не повышая голоса. — То есть двенадцать стало одиннадцатью. Прекрасно. А теперь объясните, Дарья Сергеевна, зачем вы вообще его подавали? Кто вас послал?

Она открывает рот, но слова застревают. Взгляд её скользит к Кириллу — коротко, почти панически.

— Вы говорите со мной, — тихо, но жёстко. — Смотрите на меня.

Даша вздрагивает. Возвращает глаза ко мне. Губы дрожат.

— Никто меня не посылал, — шепчет она. — Я… я просто хотела быть с ним. По-настоящему. Я думала, если подам заявление… он обратит внимание. Позвонит. Приедет. Разберётся. Я не думала, что всё так далеко зайдёт…

Кирилл не шевелится. Только уголок рта чуть приподнимается — едва заметно. Он всё ещё смотрит на меня.

— То есть вы написали, что он вас изнасиловал, чтобы он… приехал? — я почти смеюсь, но смех выходит сухим, рваным. — Вы понимаете, что это статья 306 УК? Заведомое ложное донос?

Даша кивает. Глаза уже влажные.

— Я знаю. Я просто… я не могла иначе. — она наклоняется ко мне. — Вы просто не понимаете, что он сделал.

Я молчу.

— Вы когда нибудь занимались сексом так, что не могли больше ни о чем думать, кроме этого человека?

— Мы сейчас говорим не обо мне.

— А вот я да. Он ни когда не спрашивал как я хочу.— Он просто… давал мне это, даже если я сама не знала, что именно так хочу, — шепчет Даша, и её голос уже не дрожит, он течёт, как будто она наконец-то может дышать свободно. — Он заходил в комнату, и я уже падала на колени. Без слов. Просто потому, что видела его взгляд. Он мог не прикасаться ко мне часами, просто сидеть в кресле и смотреть, как я стою голая посреди комнаты и теку по ногам. А потом одним движением ставил меня к стене, прижимал ладонью горло и входил так резко, что я задыхалась. И я кончала сразу. Сразу, Анна Игоревна. Не от трения, не от ласк, а от того, что это он. Что это он решил.

Она наклоняется ещё ближе. Глаза блестят, губы влажные.

— Он научил меня любить себя. Научил что бы меня любили остальные. Научил жить и брать от жизни все. Эти три месяца с ним... — Эти три месяца с ним… — Даша закрывает глаза, будто снова там, в той комнате, — …были единственным временем, когда я чувствовала, что жива по-настоящему. Он не просто трахал меня. Он вынимал из меня всё, что я прятала даже от себя. Страх. Стыд. Жажду. Он говорил: «Ты не должна просить разрешения быть грязной, Даша. Ты должна требовать». И я требовала. Громко. На коленях. На столе. В машине. В его кабинете, когда за стеклом сидели двадцать человек и ждали начала совета директоров. Он ставил меня раком прямо у окна, на сорок третьем этаже, и входил, пока я смотрела вниз на Москву и думала: «Если сейчас кто-то поднимет голову, увидит, как меня... берут». И я кончала от этой мысли.

Она открывает глаза, смотрит прямо на меня, и в этом взгляде нет ни капли стыда. Только благодарность.

— Он научил меня не извиняться за то, что хочу. Не прятать, что теку. Не молчать, когда больно и хорошо одновременно. Он вытащил меня из клетки, в которой я сама себя держала тридцать два года. И знаете что самое страшное? — она тихо смеётся сквозь слёзы. — Я теперь не могу без этого. Без того, чтобы кто-то смотрел на меня так же, как он. Чтобы говорил: «Ты моя». Чтобы брал без спроса, потому что знает лучше меня, чего я хочу.

Она закончила говорить, и я только сейчас поняла, что всё это время не дышала.

Воздух входит в лёгкие рывком, будто меня только что вытащили из-под воды. Горло обожжено. В ушах гул. Между ног — пульсирующая, почти болезненная влага. Я чувствую её на трусиках, на бёдрах, будто я уже не в костюме, а голая перед ним.

Кирилл всё ещё смотрит на меня. Не отводит взгляда ни на секунду. Он видит. Всё видит: как дрожит моя грудь под блузкой, как губы приоткрыты, как пальцы вцепились в край стола до белых костяшек.

Тишина такая плотная, что слышно, как капает вода из кондиционера где-то за стеной.

Я пытаюсь собраться. Поднять броню. Найти слова. Хоть какие-то. Профессиональные. Холодные. Но язык прилип к нёбу.

Он медленно поднимает руку. Не быстро. Очень медленно. Достаёт из внутреннего кармана пиджака тонкий белый платок. Протягивает мне.

— У вас кровь Анна Игоревна.

— Что?

— Губа.