Глава 16

Турция встретила меня жарой, которая облепила кожу, как вторая одежда. Я выбрала отель на побережье Анталии — роскошный, с видом на море, где всё включено, включая одиночество. Ленка настояла: "Поезжай, Ань, выжги эту херню солнцем и алкоголем". Я кивнула, собрала чемодан и улетела, не сказав никому, кроме неё. Даже маме соврала, что в командировке. Не хотела вопросов. Не хотела жалости.

Первый день я просто лежала на пляже, уставившись в небо, пытаясь выключить мозг. Но он не выключался. Каждые пять минут я проверяла телефон — нет ли сообщений от него. Нет. Тишина. Ракитин исчез, как будто его никогда не было. Но я знала: он где-то там, в тени, наблюдает. Может, через камеры отеля. Может, через спутник. Паранойя? Возможно. Но после всего, что он сделал, я имела право на неё.

К вечеру я перебралась в бар у бассейна. Тёмный, с мягким освещением, где музыка играет тихо, а бармены наливают без лишних слов. Я заказала мартини — сухой, с оливкой. Потом ещё один. И ещё. Алкоголь растекался по венам, притупляя края мыслей, но не стирая их полностью. Мужчины подходили — туристы, местные, один даже русский бизнесмен с акцентом из Питера. Я отшивала всех. Холодно, но вежливо. Не потому, что не хотела компании. Потому что боялась. А вдруг с ними что-то случится? Ракитин далеко, в Москве, но его руки длинные. Один неверный шаг — и этот бедолага окажется с переломанной рукой. Или хуже. Я не хотела крови на своих руках.

Я сидела на высоком стуле у стойки, вертя бокал в пальцах, когда услышала мужской голос. Он сидел через два стула от меня — спиной ко мне, но звук шёл четко, как будто специально для моих ушей. Говорил по телефону. Голос уверенный, но с ноткой раздражения.

— ...да, именно так. Партнёр отказывается подписывать соглашение о разделе активов. Говорит, что оценка компании занижена. Мы предложили аудит, но он требует независимого эксперта из Швейцарии. А это затянет на месяцы! — пауза, он выслушал ответ. — Нет, арбитраж не вариант, в договоре прописан суд в Москве. Но если дойдёт до суда, мы потеряем время и репутацию. Что предлагаешь? Подкупить? Не за что, все по закону. Ладно, подумай ещё. Позвоню завтра.

Он вздохнул, положил трубку и заказал виски. Я фыркнула про себя. Проблема простая, как дважды два. Раздел активов? Оценка занижена? Вместо того чтобы тянуть с аудитом, можно подать ходатайство о принудительной оценке через суд, сославшись на статью 66 ГК РФ. Или вообще инициировать процедуру банкротства, если партнёр тянет время, чтобы вывести активы. А этот идиот на том конце провода предлагает подкуп? Бесит. У меня в голове уже вертелись варианты: собрать доказательства недобросовестности партнёра, подать иск о взыскании убытков, заморозить счета через обеспечительные меры. Легко. Я бы разобралась за неделю.

Когда он закончил разговор и откинулся на стуле, я не выдержала. Повернулась к нему и сказала тихо, но четко:

— Не стоит тянуть с аудитом. Подайте в арбитражный суд на принудительную оценку активов. Сослаться на недобросовестные действия партнёра — и суд назначит своего эксперта. Быстрее и дешевле, чем швейцарский цирк.

Он повернулся ко мне резко, но не удивлённо — скорее, с интересом. Молодой, лет 27-28, не больше. Тёмные волосы, коротко подстриженные, с лёгкой волной, которая падала на лоб. Спортивный — плечи широкие, под рубашкой угадывались мышцы, как у парня, который бегает марафоны или занимается кроссфитом. Красивый. Даже очень. Высокие скулы, чёткая линия челюсти. В дорогом костюме — черном, сшитом на заказ, идеально сидящем на фигуре. Не турист, точно. Бизнесмен. Или сынок олигарха.

Он улыбнулся — белозубо, уверенно, но без наглости.

— Откуда такие познания в юриспруденции? Юрист?

Я усмехнулась, отпивая мартини.

— Адвокат. Это, конечно, не моя специализация — я больше по уголовным делам, — но опыт был. Корпоративные споры иногда пересекаются.

Он кивнул, оценивающе оглядев меня. Не пошло, а с уважением.

— Поможете? Я заплачу.

Улыбнулась шире, крутя бокал в пальцах.

— Мои услуги дорого стоят.

Он улыбнулся в ответ — той улыбкой, которая говорила: "Я привык к дорогим вещам". Пересел на стул ближе ко мне, не спрашивая разрешения, но не вторгаясь в пространство.

— Думаю, потяну.

Я помолчала секунду, глядя на него. Внутри что-то шевельнулось — не возбуждение, а интерес. Отвлечение. То, что нужно после месяца ада.

— Я в отпуске, — сказала я наконец. — Но думаю, это поможет мне отвлечься.

Он протянул руку, ладонь сильная, но не грубая.

— Максим Орлов, — представился он, сжимая мою ладонь в уверенном, но не слишком долгом рукопожатии. — Владелец Orion Group.

— Инвестиции, недвижимость и реклама? — усмехаюсь, узнавая его. — Самый молодой бизнесмен Москвы, который поднялся с низов на одном честном слове. А теперь ещё и на обложках «Форбс» светится. Орлов. Максим Андреевич. Я правильно угадала?

Он чуть прищурился, но не удивился — скорее, приятно порадовался, что я его узнала без подсказок.

— Всё верно, — кивнул, не отводя взгляда. — Только «честное слово» у меня одно, а обложек уже три. Но да, начинал с нуля. Если поможете мне, я помогу вам. Услуга за услугу.

— Заманчиво, — протянула я, глядя ему прямо в глаза. — Анна Игоревна Северьянова.

Он замер. Совсем. Даже дыхание, казалось, остановилось на секунду.

Глаза округлились и в них вспыхнуло настоящее, неподдельное удивление. Не наигранное, не «ах, как интересно», а именно то, когда человек получает по лицу ладонью, которую не ожидал.

— О? — выдохнул он, и брови поползли вверх. — Серьёзно?

Я медленно кивнула, наслаждаясь моментом. Пусть теперь он почувствует, каково это, когда тебя узнают по самым грязным заголовкам страны.

Максим откинулся на спинку стула, провёл ладонью по лицу, потом тихо, почти благоговейно выругался:

— Блт… Так это вы та самая Северьянова.

Он посмотрел на меня уже по-другому — не как на красивую женщину в баре, а как на живое чудовище из новостей, которое внезапно оказалось из плоти и крови и пьёт мартини рядом.

— Я думал, вы… выше, — вырвалось у него, и тут же он рассмеялся сам над собой. — Нет, серьёзно. Я представлял вас в чёрном плаще и с косой. А вы… вот так просто сидите и пьёте мартини.

Я усмехнулась, подцепила зубочисткой последнюю оливку и отправила в рот.

— Разочарован?

— Наоборот, — он покачал головой, всё ещё не отрывая от меня взгляда. — Я в шоке. Полном.

Потом вдруг подался вперёд, опёрся локтями о стойку и тихо, почти шёпотом спросил:

— Скажите честно… он правда это делал? Ракитин. Двенадцать женщин. Правда?

Я посмотрела ему в глаза. Прямо. Долго. Без улыбки.

— А ты правда поднялся с нуля, не продав ни одной души? — ответила вопросом на вопрос.

Он молчал секунду, потом криво улыбнулся.

— Почти ни одной.

— Вот и я почти ни одной не продала, — пожала я плечами. — Разница только в цене.

Максим выдохнул, откинулся назад и вдруг рассмеялся — громко, открыто, запрокидывая голову. Люди за соседними столиками обернулись.

— Господи, Анна Игоревна… Вы опаснее, чем я думал.

Он поднял свой бокал.

— За честных людей, которые иногда всё-таки врут. И за тех, кто умеет это делать красиво.

Я чокнулась с ним.

— За тех, кто выживает, — добавила.

Мы выпили.

***

Прошла неделя.

Семь дней, которые я провела не на пляже и не у бассейна, а в номере, с ноутбуком на коленях, кофе по-турецки в чашке и телефоном, который не выключался ни на минуту.

Я занималась делом Максима удалённо.

Его штатный адвокат оказался именно тем, кем я и подозревала: дорогим костюмом с пустой головой. Красиво говорил, красиво проигрывал. Я прочитала материалы за одну ночь и чуть не швырнула ноутбук в стену. Поэтому на утро второго дня я просто написала Максу:

«Уволь своего клоуна. Бери Левона, скину номер. я уже с ним договорилась».

Левон Арсенович Тигранян — это отдельная песня. Я его не люблю. Никогда не любила. Все зовут его просто Левон, и этого достаточно.

В Москве его знают как «армянского волка»: тихий голос, тяжёлый взгляд и репутация человека, который решает вопросы до того, как они успевают стать проблемами. Официально он адвокат с лицензией, но в кулуарах шепчутся, что лицензия у него просто для красоты: основные дела он закрывает в кабинетах без табличек и в машинах с тонированными стёклами.

Но для Максима он был идеален. Потому что Макс хочет оставаться чистым. Он хочет верить, что можно выиграть, не запачкав рук. А Левон позволяет ему в это верить — делает всю грязную работу за него и даже не просит благодарить.

Так и вышло.

Вчера пришло сообщение от Макса:

«Подписали мировое на моих условиях. Партнёр чуть не плакал. Спасибо тебе».

Я ответила только смайликом с бокалом. Не стала писать, что половину ночи сидела на телефоне с Левоном и судьёй, которую он «убедил» перенести заседание на удобную нам дату. Не стала писать, что в итоге партнёр Макса получил ровно то, что заслужил — ноль и репутацию токсичного идиота.

За эту неделю мы сблизились.

Не как мужчина и женщина — как друзья.

Он звонил каждый вечер, в одно и то же время, будто у нас был ритуал. Рассказывал, как прошёл день, шутил, что я «злая фея в купальнике», спрашивал, ем ли я вообще, потому что «адвокаты на одной злости долго не протянут». Я смеялась. По-настоящему.

Он весёлый. Честный — насколько это возможно в нашем мире. Со своими тараканами, конечно: упрямый, как бык, и иногда слишком гордый, но… у кого их нет? У меня точно есть целый зоопарк.

А потом сегодня вечером — стук в дверь.

Я открыла в футболке и шортах, с мокрыми волосами после душа, и увидела его.

Стоит в коридоре, в белой рубашке с закатанными рукавами, с огромным букетом белых роз и бутылкой Dom Pérignon в другой рукой.

Улыбается.

— Доставка счастья, — говорит он. — Можно войти, Анна Игоревна, или будешь принимать шампанское и благодарность в дверях?

— Проходи.

***

Вторая бутылка Dom Pérignon уже пустая, стоит на столе между нами, как доказательство того, что мы давно перешли грань «просто знакомые». Максим сидит напротив в кресле, расстёгнутая рубашка, рукава до локтей, волосы чуть растрёпаны. Смотрит на меня спокойно, но с той самой тёплой настойчивостью, от которой некуда деться.

— Ну рассказывай, — говорит он, лениво крутя бокал в пальцах. — Что? — Уговор был: услуга за услугу. Денег ты не взяла, так что теперь моя очередь. Чем могу помочь? И от чего ты тут на самом деле отвлекаешься?

Я усмехаюсь, забираюсь на диван с ногами, подтягиваю колени к груди. — Не думаю, что тут ты мне сможешь помочь. Никто не может.

Он молчит. Просто смотрит. Ждёт. И в этой тишине вдруг становится невыносимо легко говорить.

— Ракитин, — выдыхаю я наконец. — Только…

— Всё, что ты сейчас скажешь, останется между нами, — тихо перебивает он. Голос низкий, твёрдый, без единой нотки сомнения. — Ни Левону, ни кому-либо ещё. Только ты и я. Обещаю.

Я смотрю на него. На эти спокойные серые глаза, которые не осуждают и не торопят. На то, как он сидит расслабленно, но весь внимание. На то, как он вообще здесь, в моём номере, в два часа ночи, с цветами и шампанским, и не требует ничего взамен, кроме правды.

И вдруг понимаю: вот в такого мужчину очень легко влюбиться. Просто потому, что он умеет молчать и слушать. Просто потому, что когда он говорит «останется между нами», веришь сразу и безоговорочно. Просто потому, что рядом с ним не нужно держать спину прямой, можно свернуться калачиком на диване и быть разбитой, уставшей, злой — и всё равно чувствовать себя в безопасности.

Я отворачиваюсь к окну, чтобы он не увидел, как дрогнули губы.

— Он всё подстроил, — начинаю я тихо. — Всё дело. Двенадцать женщин, заявления, СИЗО, залог, судьи… Всё это была игра. Чтобы я пришла к нему. Чтобы я стала его.

Максим не перебивает. Даже не шевелится. Только в комнате становится ещё тише.

— И я рассказываю. Всё. Слова вываливаются сами, как будто ждали именно этого человека и именно этого момента. Про то, как Ракитин признался, что следил за мной с 2020 года. Про то, как он улыбался, когда я угрожала его уничтожить. Про то, как я месяц пыталась собрать доказательства, а он стёр всё за одну ночь. Про то, как я просыпалась в три часа ночи от собственного крика и не могла дышать.

Когда я заканчиваю, в комнате висит тяжёлая тишина. Я не поднимаю глаз. Боюсь увидеть жалость, жалость хуже всего.

Но вместо жалости слышу только его голос, спокойный и твёрдый:

— Так в чём проблема?

Я поднимаю глаза. Он улыбается. Не насмешливо, не снисходительно, просто спокойно, как человек, который уже нашёл решение и теперь ждёт, когда я сама его увижу.

— Перестань быть его адвокатом, — продолжает он, — и перейди в роль жертвы. Ты ведь жертва, Аня. Самая настоящая. Не купленная им, не подставная. Реальная. И именно поэтому ты можешь его уничтожить.

Я моргаю. Мозг, привыкший искать подвох в каждом слове, на секунду зависает.

— Ты предлагаешь мне… подать заявление? — тихо спрашиваю я.

— Я предлагаю тебе перестать защищать его даже от самой себя, — отвечает он. — Ты месяц собирала доказательства, что он манипулировал двенадцатью женщинами. А на самом деле их тринадцать. И тринадцатая — ты. Он следил за тобой пять лет. Подстроил уголовное дело. Взломал твои аккаунты. Угрожал косвенно. Это всё статьи

н подаётся чуть ближе, ставит локти на колени, смотрит прямо.

— Ты не должна доказывать, что он насильник. Ты должна доказать, что он преступник. А это в сто раз проще. И в сто раз страшнее для него.

Я молчу.

А в голове вдруг щёлк.

Как будто кто-то включил свет в комнате, где я месяц сидела в темноте и билась лбом о стены.

Тринадцатая.

Я — тринадцатая.

Не нужно доказывать изнасилования.

Не нужно ловить его на лжи про «по обоюдному согласию».

Достаточно показать, что он годами вёл целенаправленную игру: слежка, взлом, подлог, давление на судей, уничтожение доказательств, манипуляция мной как адвокатом и как человеком.

Это не «бытовуха», это организованная преступная схема.

Организация преступного сообщества — до двадцати лет.

А если добавить международный аспект (взлом облака через европейского провайдера, угрозы в адрес гражданина РФ за границей), то и Интерпол с ЕСПЧ подтянутся.

Посадить его, может, и не получится.

Но выжечь ему нервы до пепла — легко.

Пусть узнает, каково это — быть жертвой системы, которую он сам же и создал.

Идеально.

Я поднимаю глаза на Максима.

Он всё ещё сидит, локти на коленях, смотрит на меня спокойно и уверенно, как будто уже видит финальные титры.

И вдруг у меня перехватывает горло.

Не от страха.

От благодарности.

Я встаю с дивана, делаю два шага к нему и просто падаю в его объятия.

Крепко. Лицом в его плечо. Руки вокруг шеи.

Он даже не вздрагивает — сразу обнимает в ответ, одной ладонью прижимая к себе, второй гладя по спине.

— Спасибо, — шепчу я ему в рубашку, и голос дрожит. — Спасибо, что увидел то, что я сама не видела.

Он молчит, только крепче прижимает.

Я отстраняюсь чуть-чуть, чтобы посмотреть ему в глаза.

— Но слушай внимательно, Орлов. Ты в это не ввязываешься. Ни капли. Ни имени, ни денег, ни звонков. Если он узнает, что ты помог — он ударит по тебе. А я этого не переживу.

Максим улыбается — всё той же тёплой, чуть кривой улыбкой.

— И не собирался. Я и Ракитин? Нет. Уж не обижайся.

Я качаю головой, кладу ладонь ему на щеку.

— Даже не думала.