Глава 24

Полгода спустя

Я думала, что когда сажают насильника, мир должен вздохнуть с облегчением. На одного монстра меньше — улицы чище, женщины безопаснее, справедливость торжествует. Но в случае с Ракитиным всё перевернулось с ног на голову. Мир взбунтовался не против него, а против меня. Меня, той, кто его посадила.

Сначала это были комментарии в соцсетях — под новостями о приговоре, под моими старыми фото. "Шлюха, которая решила отомстить любовнику". "Предательница, которая спала с клиентом, а потом сдала его за бабки". "Феминистка-истеричка, разрушившая жизнь великому человеку".

Они множились, как вирус: тысячи репостов, хэштеги вроде #СвободуРакитину и #СеверьяноваВрёт.

Его медиа-империя не дремала — даже из-за решётки он, видимо, дёргал за ниточки, и его фанаты, журналисты, "друзья" из высшего света превратили меня в мишень. Меня хейтили не анонимы, а вполне респектабельные люди: ведущие его каналов, блогеры с миллионами подписчиков, даже некоторые коллеги-адвокаты. "Она сама хотела, а теперь плачет", — писали они, и это набирало лайки.

Работа? "Рябинин и партнёры" тихо уволили меня через месяц — "конфликт интересов", сказали, но я знала: давление сверху.

Новые клиенты не шли — кто захочет адвоката, которую клеймят "предательницей"? Я перебиваюсь фрилансом: мелкие дела, консультации онлайн, но даже там меня находят тролли.

Друзья? Ленка звонит раз в неделю, но осторожно, как будто боится заразиться моей "токсичностью". Саша? Он вернулся, но только чтобы сказать: "Ты сама виновата, Ань. Зачем полезла в это?"

А я? Ночи без сна, терапия два раза в неделю, антидепрессанты в тумбочке. Тело зажило после... того, но душа — нет.

Иногда ловлю себя на том, что ищу новости о нём: как он в колонии, не подал ли апелляцию. И ненавижу себя за это. Мир должен был радоваться, но вместо этого он отвернулся от меня.

Решение уехать пришло внезапно, как приступ тошноты посреди ночи. Я просто устала. Устала просыпаться от уведомлений с оскорблениями, устала видеть своё имя в заголовках. Устала объяснять матери по телефону, что я в порядке, когда на самом деле не в порядке уже полгода. Устала быть токсичной даже для самой себя.

Я открыла ноутбук в три часа ночи, зашла на сайт авиакомпании и купила билет в один конец. Лиссабон. Почему Португалия? Не знаю. Может, потому что там океан — большой, холодный Атлантический, который смоет всё. Может, потому что португальский я не знаю совсем, и никто не будет со мной говорить по-русски. Может, просто первое, что попалось под руку с вылетом через три дня. Билет стоил дорого, но деньги, которые суд присудил мне как компенсацию — те самые два миллиона рублей, — я до сих пор не трогала. Они лежали на отдельном счёте, как напоминание о победе, которую никто, кроме меня, не признал. Теперь они пригодятся. На первое время хватит.

Я собрала небольшой чемодан — один, чтобы не тащить прошлое за собой в двух.

Квартиру сдала через агентство на год, вещи отдала Ленке — пусть разберётся.

Но перед тем как исчезнуть окончательно, я должна была сделать одну вещь. Последнюю.

Я должна была увидеть его.

Не через адвоката. Лично. Посмотреть ему в глаза и услышать от него самого, что я выиграла.

Я записалась на длительное свидание в колонии. В ИК-2 Белгородской области, куда его этапировали после приговора. Три часа дороги на машине, потом ещё час на оформление. Я приехала рано утром, в простом сером платье, без макияжа, волосы собраны в хвост. Никакой брони. Только я.

Комната для свиданий — серая, с обшарпанным столом и двумя стульями, прикрученными к полу. Камера в углу, конвоир за дверью и вот входит он.

Не в тюремной робе, как я ожидала, а в белой рубашке с аккуратно расстёгнутой верхней пуговицей и тёмных брюках, будто только что вышел из своего кабинета, а не из барака.

Рубашка выглажена, волосы аккуратно уложены, лицо чисто выбрито. Он выглядит… лучше, чем я помнила. Загорелый даже. Ни тени усталости, ни мешков под глазами.

Он останавливается в дверях на секунду, смотрит на меня сверху вниз, потом медленно улыбается — той самой полуулыбкой, от которой у меня когда-то внутри всё переворачивалось, да чего лукавить и сейчас переворачивается.

— В тюрьме вроде я, — говорит он низко, с лёгкой хрипотцой, — но паршиво выглядишь ты.

Проходит к столу, садится расслабленно, откидывается на спинку стула. Руки кладёт на стол — ухоженные, без мозолей, ногти подстрижены. Даже запах — тот же дорогой одеколон, едва уловимый. Как он это делает? Кто приносит? Кто позволяет?

— В ногах правды нет Анна, присаживайся.

Кирилл едва заметно кивает и конвоир выходит за дверь.

И тут у него связи. Гадство.

— Я уезжаю.

— Знаю — голову склоняет на бок, улыбается.

— Хотела услышать от тебя перед этим, — говорю я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Что я выиграла. Скажи это.

— И в чем же твоя победа малышка? В итоге ты потеряла все, что так любила.

— Я знала что легко не будет, и ожидала что ты сделаешь все что бы осложнить мне жизнь...

— Я? — перебивает он меня вдруг и заходится смехом, низким, искренним, от которого у меня по спине бегут мурашки. — Я ничего не делал, Ань. И пальцем не пошевелил.

Я молчу. Смотрю на него и чувствую, как внутри всё сжимается. Потому что знаю: он не врёт. Не в этом.

— Меня попросили уволиться, — шиплю я, прикусывая внутреннюю сторону щеки до боли, чтобы голос не сорвался. — Клиенты уходят. Соцсети... все эти статьи, комментарии.

Он подаётся вперёд, локти на стол, глаза впиваются в мои — серые, спокойные, без единой тени вины.

— А на что ты рассчитывала? — голос его становится тише, почти интимным. — Ты посадила того, кого должна была защищать. Ты сама запятнала свою репутацию. Ради мести. Ради призрачного чувства победы надо мной?

Я отвожу взгляд первой. Не выдерживаю. Смотрю на обшарпанный стол, на его руки.

— Я не мстила, — выдавливаю наконец. — Я сделала то, что должна была. Для себя. Для тех женщин. Для...

— Для справедливости? — он усмехается, но уже без смеха, только уголок рта дёргается. — Посмотри на себя, Ань. Ты призрак, ты сломана. Уезжаешь в никуда, потому что здесь тебя сожрали. И всё это — твоя работа. Не моя.

Тишина. Тяжёлая, как бетонные стены вокруг.

— Ты могла быть со мной, — продолжает он тихо, почти шёпотом. — Могла выиграть по-настоящему. Деньги, власть, всё, что захочешь. Но выбрала это. И теперь спрашиваешь у меня признания в поражении?

Я поднимаю глаза. Голос мой дрожит, но я не прячусь.

— Я выиграла свободу. От тебя.

Он откидывается обратно, улыбается — медленно, почти нежно.

— Ты проиграла — улыбается — А я сделал то, что и хотел с самого начала, сломал тебя.

Я смотрю на него и не нахожу что ответить сразу. Потому что в глубине души, там, куда я не заглядывала месяцами, знаю: он прав. Не полностью — но достаточно, чтобы стало больно.

— И я пришла к тебе... — говорю еле слышно, но он услышал.

— Ты пришла, — повторяет он тихо, почти шёпотом, и в его голосе нет торжества. Только констатация факта, как будто он ждал этих слов с самого начала. — Вот и всё доказательство, малышка. Ты могла улететь, не оглянувшись. Могла стереть меня из головы, как ненужный файл. Но ты здесь. Сидишь напротив. В этой комнате. Спрашиваешь у меня разрешения на свою победу.

Я молчу. Смотрю на его руки на столе — спокойные, уверенные. На белую рубашку, которая не должна быть здесь. На глаза, которые видят меня насквозь.

— Ты всегда знала, что вернёшься, — продолжает он, не повышая голоса. — Не за прощением. Не за любовью. А чтобы убедиться, что я всё ещё держу тебя.

Я сглатываю. Горло саднит.

— Я пришла попрощаться, — выдавливаю наконец. — Один раз. Навсегда.

Он кивает. Медленно. Улыбка не сходит с лица.

— Прощайся, Ань. Я не держу. Никогда не держал. Ты сама себя держала. Всё это время.

Тишина. Густая, как дым.

Я встаю. Ноги тяжёлые, будто налиты свинцом. Делаю шаг к двери.

— Ты ошибаешься, — говорю, не оборачиваясь. Голос мой дрожит, но я не прячу это. — Я улечу. И забуду. И буду жить. Без тебя.

— Конечно, — отвечает он спокойно. — А ты хочешь этого?

Я хочу уйти. Должна уйти. Рука уже поднята, чтобы постучать в дверь. Но не стучу. Замерла. Молчу. Смотрю на него через плечо — и не двигаюсь.

Он встаёт. Медленно, без резких движений. Подходит ближе. Шаг. Ещё один. Теперь между нами меньше метра. Я чувствую запах — чистый, свежий, как будто он только что из душа. Мыло, лёгкая горечь одеколона, тепло кожи. Не тюремный запах. Не казённый.

Он тут не сидит.

Он пришёл сюда, потому что знал, что я приду к нему.

Его рука поднимается — медленно, осторожно, как будто я дикий зверь, который может сорваться. Пальцы касаются моей щеки. Тёплые. Уверенные. Гладят нежно, от виска к подбородку, оставляя за собой дорожку огня.

Я не отстраняюсь.

— Выходи за меня, — говорит он тихо, почти шёпотом, прямо у моих губ.

Сердце останавливается.

Мир сужается до его глаз — серых, глубоких, в которых я тону уже второй раз в жизни. До его пальцев на моей коже. До запаха, который я пыталась забыть полгода.

Я не дышу.

Не двигаюсь.

Не отвечаю.

Только смотрю на него, и внутри всё рушится — стены, которые я строила месяцами, броня, которую надевала каждый день, ложь, которую повторяла себе по ночам: «Я свободна».

Он ждёт. Не давит. Не повторяет. Просто стоит, гладит щёку большим пальцем и смотрит.

— Нет, — выдавливаю наконец, едва слышно, но твёрдо. Голос срывается на последнем слоге, как будто само слово рвётся из горла против моей воли.

Кирилл улыбается. Второй рукой он обхватывает меня за талию — уверенно, но не грубо, — и прижимает к себе. Близко. Так близко, что я чувствую тепло его тела сквозь тонкую ткань рубашки, биение его сердца — ровное, спокойное, в отличие от моего, которое колотится как бешеное.

— Возражение отклоняется, — говорит он тихо, почти у моих губ.

И целует.

Не спрашивает. Не ждёт. Просто берёт.

Губы твёрдые, требовательные, но не жёсткие — как будто он знает, что я уже не сопротивляюсь. Поцелуй глубокий, медленный, будто он смакует каждую секунду, которую ждал полгода. Его рука на моей талии сжимается сильнее, прижимая меня так, что между нами не остаётся воздуха.

Я не отталкиваю.

Не могу.

Руки сами поднимаются — медленно, неуверенно — и ложатся ему на грудь. Не для того, чтобы оттолкнуть. Просто чтобы почувствовать. Твёрдость мышц под рубашкой. Тепло.

Поцелуй длится вечность. Или секунды — я не считаю. В голове пустота. Только вкус его губ, запах мыла и одеколона, стук сердца в ушах.

Он отстраняется первым — едва, на сантиметр, чтобы посмотреть мне в глаза.

— Скажи ещё раз «нет», — шепчет он, и в голосе — ни капли сомнения. — Если сможешь.

Я молчу.

Не могу.

Потому что в этот момент понимаю: я не пришла прощаться.

Я пришла сдаваться.

И он это знал.

С самого начала.