Глава 5

Утром просыпаюсь от того, что в черепе кто-то решил устроить чемпионат по отбойным молоткам. Голова весит примерно как бетонная плита, рот — будто кошки там ночевали, а потом ещё и нагадили для верности. Первое, что вижу: потолок. Не мой. Высокий, с точечными светильниками, которые сейчас кажутся мне прожекторами допроса. Второе — кресло, в котором я, судя по всему, и провалилась в кому. Пальто смято под головой вместо подушки, одна туфля валяется на полу, вторая каким-то чудом осталась на ноге.

И тут до меня доходит: я у Ракитина. В его квартире. Ночь. Виски. Документы. Всё остальное — провал.

Сердце делает кульбит и падает куда-то в район пяток. Я резко сажусь, и мир вокруг качается, как палуба в шторм. Одежда на мне — вся, слава всем богам, даже пуговицы на блузке на месте. Но это не успокаивает. Потому что я помню, как сидела в этом кресле, как он налил мне второй стакан, как я сказала «ещё» и потом… потом просто выключилась.

Тихо. Слишком тихо.

Встаю, цепляюсь за подлокотник, чтобы не рухнуть обратно. Ноги ватные, но держат. Делаю шаг, второй. Кухня в конце коридора.

Заглядываю.

Он стоит спиной ко мне, у плиты. В одних тёмных брюках, босой, волосы мокрые, капли стекают по шее и дальше — по позвоночнику, по тем мышцам, которые я, клянусь, никогда раньше не рассматривала так пристально. Рубашки нет. Татуировка на лопатке — тонкая линия, что-то на латыни, я не разбираю. Он поворачивается, не спеша, будто знал, что я уже здесь, и смотрит прямо на меня.

— Доброе утро, Анна Игоревна, — говорит спокойно, как будто я каждый понедельник просыпаюсь в его квартире после литра виски. — Кофе?

Я стою в дверях, в мятом костюме, с прической «взрыв на макаронной фабрике», и пытаюсь собрать остатки достоинства в кулак.

— Я… — голос хрипит, как у курильщицы со стажем. Откашливаюсь. — Какого черта вчера было?

Он ставит чашку на стол, поворачивается полностью. Глаза — те же, серые, в которых можно утонуть и не найти дна. Уголок рта чуть приподнимается.

— Ты уснула на третьем стакане. Разбедить не получилось. Кстати, ты храпела.

— Я поеду.

— Сначала кофе, — он кивает на стол. — И таблетку от головы. Ты вчера сказала, что если я тебя разбужу раньше десяти, ты подашь на меня в суд за моральный ущерб. Сейчас 09:47.

Я смотрю на него, на эту наглую спокойную улыбку, и понимаю, что возражать бесполезно.

— Сахар.

— Кощунство. Так пей.

Я фыркаю, но беру чашку обеими руками, будто это единственное, что сейчас удерживает меня от падения лицом в пол. Кофе чёрный, горький, обжигающий; именно такой, как я люблю, и от этого становится ещё противнее. Он знает. Конечно, знает.

— Сахар, — повторяю упрямо, ставя чашку обратно. Голос всё ещё хриплый, но уже с привычной сталью. — Две ложки. И молока немного. Иначе я тут тебе устрояю сцену, после которой твоя репутация «главного московского насильника» покажется детским садом.

Он даже не моргает. Просто поворачивается к шкафу, достаёт банку с сахаром, ложку, открывает холодильник, наливает молоко в маленький серебряный молочник, который, я готова поспорить, стоит больше моей месячной аренды. Всё делает медленно, без суеты, будто у него на это утро запланировано только одно: смотреть, как я пытаюсь держать лицо.

Беру чашку, делаю глоток. И ещё один. И ещё. Горло перестаёт гореть, мир перестаёт качаться. Таблетку он уже положил рядом — маленькую белую, рядом стакан воды. Я глотаю, не спрашивая, что это. Потому что знаю: он не отравит. Ему это не нужно.

— Спасибо, — бурчу наконец, когда в голове становится тише.

— Не за что, — отвечает он и отворачивается к плите. — Яичница или омлет?

— Ни то, ни другое. Я уезжаю.

— Через три минуты, — он даже не смотрит на меня, — будет готов омлет с трюфелем. Ты вчера сказала, что если я когда-нибудь приготовлю тебе завтрак, ты хотя бы попробуешь. Помнишь?

— Ты это на ходу придумываешь или готовился? — спрашиваю, прищурившись, и отпиваю ещё глоток, чтобы скрыть, как предательски дрожит голос.

Он не отрывается от плиты, только плечо чуть дёргается (смеётся).

— Готовился, — отвечает спокойно, переворачивая омлет одним точным движением. — Когда ты вчера в третьем стакане виски начала рассказывать, что ненавидишь мужчин, которые не умеют готовить, я сделал заметку в голове.

— Этого я точно сказать не могла, — повторяю, уже жёстче, потому что чувствую, как краснею, и это бесит ещё больше.

Он ставит передо мной тарелку, не спеша, будто всё происходящее — обычный понедельник. Омлет идеально золотистый, пахнет трюфелем так, что слюнки текут без спроса.

— Могла, — говорит он, глядя мне прямо в глаза. — Дословно: «Если бы хоть один мужик в моей жизни умел готовить нормальный завтрак, я бы, может, и не была такой стервой». Потом добавила, что омлет должен быть с трюфелем, потому что «я не дешёвка». И что если кто-то когда-нибудь это сделает, ты хотя бы попробуешь, прежде чем опять начнёшь строить из себя ледяную королеву.

Я открываю рот. Закрываю. Снова открываю.

— Я была в третьем стакане Macallan 18, — шиплю сквозь зубы. — Это не считается показаниями.

— Для меня считается, — он садится напротив, скрещивает руки на груди, всё ещё без рубашки, и смотрит с этой своей полуулыбкой, от которой внутри всё переворачивается. — Ешь, Северьянова. Пока не остыл. А то потом опять скажешь, что я тебя заставил голодной остаться.

Я смотрю на омлет. Потом на него. Потом снова на омлет.

— Если я съем это, — говорю медленно, — ты больше никогда не будешь использовать против меня мои пьяные признания.

— Не буду, — соглашается он слишком быстро.

— Лжёшь.

— Конечно лгу, — он даже не пытается притворяться. — Но сейчас ты всё равно съешь. Потому что хочешь. И потому что я готовил это для тебя, а не для протокола.

Я втыкаю вилку в омлет, отрезаю кусок, подношу ко рту. Останавливаюсь.

— Одна ложка — и ты забываешь эту историю навсегда.

— Две, — торгуется он.

— Одна.

— Полторы.

— Пошёл ты, — бурчу и отправляю кусок в рот.

И закрываю глаза. Потому что это… это просто неприлично хорошо.

Он тихо смеётся. Я слышу это даже с закрытыми глазами.

— Возражение отклоняется, — говорит он мягко.

Я открываю глаза и смотрю на него в упор.

— Ещё одно слово — и я подаю на тебя заявление за моральный ущерб. И за трюфель отдельно.

— Принято, — отвечает он и отпивает кофе, не отводя взгляда.

И я ем. Молча. До последней крошки.

***

Мы выходим из квартиры. Дверь за нами закрывается с мягким, но окончательным щелчком. В коридоре тихо, только гудит вентиляция и где-то далеко шипит лифт.

Кирилл поворачивается ко мне, ключи легко крутит на пальце.

— Подвезти?

Я замираю на полшага.

— С каких это пор мы на «ты»?

— С тех пор, как ты спала в моём кресле, храпела и пускала слюни на подушку.

Я чувствую, как щёки вспыхивают.

— Я не храпела.

— Ещё как. Видео есть, если надо доказательство.

Я показываю ему средний палец и иду к лифту. Он следует следом, не отставая ни на шаг.

Двери открываются сразу. Мы заходим. Я встаю к дальней стене, скрещиваю руки на груди. Он — напротив, руки в карманы пальто, смотрит спокойно, но в глазах уже тот самый огонёк.

— Подвези, до дома, — говорю, не глядя на него. — Выгляжу как бомж после трёхдневной попойки.

Он медленно скользит взглядом сверху вниз: растрёпанные волосы, мятая блузка, одна пуговица расстёгнута (чёрт знает когда), юбка перекосилась, чулок со стрелкой.

— Нет, — говорит он тихо. — Не как бомж. Соблазнительно. Как женщина, которую только что хорошо оттрахали и оставили досыпать в кресле. И которая всё равно выглядит так, что хочется повторить.

Я фыркаю, но выходит скорее похоже на выдох.

— Осторожнее, Ракитин. Я твой адвокат, а не очередная подружка из твоего фан-клуба «мокрые трусики».

Он не отвечает. Просто нажимает кнопку «стоп». Лифт замирает между этажами с лёгким толчком. Свет чуть мигает.

Я вскидываю бровь.

— Что ты делаешь?

— То, чего никогда не делал, — говорит он, делает шаг ко мне, второй, и я уже упираюсь спиной в холодную стену лифта. — Не начинал первым.

И целует.

Не мягко. Не осторожно. Сразу глубоко, властно, как будто у него на это было право с первой секунды, как я переступила порог СИЗО. Одна рука у меня на талии, прижимает так, что я чувствую каждый его палец сквозь ткань. Вторая — в волосах, сжимает узел на затылке и чуть оттягивает голову назад, открывая горло. Его губы жёсткие, требовательные, вкус — кофе.

Я должна оттолкнуть. Должна ударить. Должна хотя бы укусить.

Вместо этого я вцепляюсь пальцами в его пальто и целую в ответ — зло, жадно, кусаю губы. Он рычит мне в рот, прижимает меня всем телом к стене, и я чувствую, какой он твёрдый.

Когда он наконец отрывается, мы оба дышим так, будто пробежали марафон.

— Возражение? — спрашивает он хрипло, не отводя взгляда.

Я облизываю распухшую губу и со всего размаха бью по лицу.

***

Хлопок выходит громким, резким, как выстрел в этой тесной коробке лифта. Ладонь горит, будто я ударила не по щеке, а по раскалённой сковороде. Его голова чуть дёрнулась в сторону, но он даже не моргнул. Только медленно поворачивается обратно, и на скуле уже проступает красный след моих пальцев.

Мы смотрим друг на друга. Дышим тяжело.

Он не злится. Совсем. В глазах — только тёмный, почти звериный интерес. Уголок губ приподнимается, будто я только что сделала ему самый приятный комплимент за всю его жизнь.

— Хорошо, — говорит он тихо, хрипло. — Теперь моя очередь.

И целует снова.

На этот раз я не успеваю даже подумать о пощёчине. Он просто врывается, как будто я уже давно сказала «да», просто забыла произнести это вслух. Рука в волосах сжимается сильнее — узел окончательно разваливается, пряди падают на плечи. Вторая ладонь скользит вниз, под пальто, под юбку, прямо по бедру, выше, выше, пока пальцы не упираются в кружево чулка. Я вздрагиваю всем телом, но не от холода.

Он отрывается на миллиметр.

— Скажи «нет», — шепчет прямо в губы. — Сейчас. Пока можешь.

Я открываю рот.

И не говорю ничего.

Только выдыхаю — прерывисто, жалко, как будто это последнее слово умирающего.

Он понимает всё без слов.

Лифт всё ещё стоит. Где-то между этажами. Время остановилось.

Его рука поднимается выше — медленно, мучительно медленно, — пока большой палец не касается ткани трусиков. Я уже мокрая. Понимаю это одновременно с ним. Он тоже понимает. Усмехается мне в губы, не отрываясь.

— Вот и всё, — шепчет. — Возражение отклоняется.

И входит пальцем. Резко. Глубоко. Без подготовки.

Я задыхаюсь, в его рот, цепляюсь за плечи пальто, ногти впиваются в ткань. Он не даёт мне опомниться — второй палец, третий, ритм, от которого колени подгибаются сразу. Я бы упала, если бы не стена за спиной и его тело, которое прижимает меня так, что дышать можно только им.

Голова запрокинута, глаза закрыты. Я не вижу его — чувствую. Как он двигается во мне, как большой палец находит клитор и нажимает — точно, безжалостно. Как губы скользят по шее, зубы прикусывают мочку уха.

— Посмотри на меня, — приказывает тихо.

Я открываю глаза.

Он смотрит прямо. Глаза в глаза. Ни тени улыбки. Только концентрация хищника, который наконец поймал добычу.

— Скажи, кто ты.

Я пытаюсь собрать остатки разума.

— Твой… адвокат, — выдыхаю.

— Неправильно.

Ещё одно движение пальцев — глубже, сильнее. Я стону в голос, не сдерживаюсь.

— Скажи.

— Я… Анна... ааа...

— Скажи, что ты моя — рычит и снова двигает пальцами внутри. В глазах темнеет, я хочу кончить, но он будто чувствует и останавливается.

— Иди к черту, — вырывается у меня.

Он смеётся — низко, в самое горло, и этот звук отдаётся у меня между ног громче, чем его пальцы.

— К чёрту? — переспрашивает тихо, почти ласково. — Нет, малыш. Ты идёшь ко мне.

И выходит из меня полностью. Резко. Пустота такая, что я чуть не всхлипываю в голос.

Он отходит на шаг. Лифт всё ещё стоит. Я прижата спиной к холодному металлу, юбка задрана до талии, трусики промокли насквозь, ноги дрожат. Он смотрит сверху вниз — спокойно, как будто мы обсуждаем погоду, только в глазах огонь, который сейчас спалит меня дотла.

— На колени, — говорит.

Я даже не успеваю подумать «нет». Колени сами подгибаются. Пол холодный, жёсткий. Я опускаюсь прямо перед ним.

Он не помогает. Не прикасается. Просто смотрит, как я сама делаю это. Как сама расстёгиваю ему ремень. Как сама расстёгиваю ширинку. Как достаю его — твёрдого, горячего, уже влажного на кончике.

Я поднимаю глаза. Он смотрит сверху — властно, без улыбки.

— Открой рот.

Я открываю.

Он входит — медленно, до конца, пока я не чувствую его у самого горла. Одна рука в моих волосах — не тянет, просто держит, как поводок. Вторая — на стене лифта, над моей головой.

— Теперь правильно, — шепчет. — Скажи.

Я не могу говорить — он во рту. Только мычу что-то невнятное, слёзы на глазах от напряжения.

Он выходит почти полностью, даёт мне вдохнуть.

— Скажи.

— Твоя, — выдыхаю хрипло. — Твоя… сука.

Он рычит — действительно рычит — и входит снова. Жёстче. Глубже. Ритм задаёт он. Я только принимаю. Слёзы текут по щекам, тушь размазывается, но мне плевать. Я хочу, чтобы он кончил мне в рот прямо здесь, в этом долбаном лифте, чтобы потом я могла встать и уйти с его вкусом на губах.

Он чувствует. Конечно, чувствует.

— Не сейчас, — шепчет, выходит, поднимает меня за волосы — не больно, но твёрдо. Прижимает спиной к стене. Целует — глубоко, грязно.

— Ты кончишь, когда я разрешу. Где разрешу. И как разрешу.

Его рука снова между моих ног — два пальца сразу, без предупреждения. Я кричу ему в рот.

— Тихо, — шепчет. — Ты же не хочешь, чтобы все услышали, как Анна Игоревна Северьянова кончает в лифте от пальцев своего подзащитного?

Я кусаю его за губу — до крови. Он только шире улыбается.

— А вот за это, будешь наказана. — и вынимает пальцы. Нажимает кнопку и лифт двигается вниз.