Глава 9 · Тайны драконов и людей

В кабинете было слишком много золота. Оно тонким слоем покрывало лепнину под потолком, стекало по мраморным фигурам на светильники, а по ним — на резные завитки диванов и шкафов. Золотились цветы на обивках, вазы на столах, и даже пресс-папье на массивном рабочем столе оказалось золотым. Посреди этого великолепия восседал Гетик и смотрел на Таню маленькими тёмными глазками. Отношение его изменилось. В поведении Гетика больше не скользило презрение и пренебрежение. Он не стал считать Таню достойным человеком или привлекательной женщиной, о нет, но признал в ней равную, как один преступник признаёт другого.

И от этого становилось мерзко.

— Ну что, вам удалось что-нибудь найти? — спросила Таня. Она сидела в большом глубоком кресле напротив Гетика, в бокале её рубином застыло вино, к которому никто и не собирался притрагиваться.

— Иначе бы не звал, — он растянул влажные губы в улыбке. — Ну и задачку. Задали вы мне, конечно. Ещё и в такой срок. Но мои ищейки справились, нашли.

— Покажете?

— Наш договор в силе? Я исполнил свою часть.

Картина, написанная Вашоном буквально за месяц до прибытия в Серый Кардинал. На ней молодая Марисса в лёгком персиковом платье позировала в гостиной родительского дома. Полные губы тронула лёгкая улыбка, тёмные волосы тяжёлыми волнами падали на обнаженные плечи, несколько прядей перехвачены нежным розовым бантиком. Увидев портрет в первый раз, Таня застыла, пригвождённая к полу. Марисса представала на картине удивительно красивой. Вашон удивительно точно передал её мимику, и привычку приподнимать бровь, и благородный поворот головы.

— Какая красивая, — выдохнула Таня с таким чувством, будто добровольно вгоняла иглу под ноготь.

Адриан равнодушно скользнул взглядом по портрету, пожал плечами.

— Я всегда считал, что ты красивее.

И принялся дальше собирать по комнатам Мариссы вещи, которые хотел, чтобы остались у него: письма, фамильные драгоценности, печати, книги. Остальное упакуют служанки. А Таня ещё некоторое время стояла, продлевая ощущение приятного оцепенения.

И вот теперь она должна передать прекрасную картину Гетику, а в добавок к ней сиреневое домашнее платье Мариссы, которое Таня обещала за быстрое исполнение. Ей было противно отдавать женские вещи в руки Гетика, этого мерзкого коллекционера чужих трагедий и темных историй, но он расстаралась, это нужно было признать.

— Корт! Внеси наши подарки, пожалуйста! — громко попросила Таня.

Лакей, который пришел с ней, тут же открыл дверь и молча протащил в кабинет картину, укутанную чёрным бархатом, и платье, надёжно укрытое в чехле. И тут же вышел. Гетик издал невнятный всхлип, грузно поднялся, подошёл к своей награде. Помедлил немного, как ребенок перед распаковкой подарка, а потом решительно размотал чёрный бархат. И ахнул.

— Какой цвет… Эта кожа. Платье. Руки. Какой свет, посмотри, Зена, какой мягкий свет. Сколько глубины. Сколько трагедии и боли. Да-да, боли.

Гетик поднёс руку к лицу, вытер влажные губы. Рука у него дрожала.

— Это лучше всего, что я мог вообразить, — он повернулся, и Таня увидела, как у влажно у него блестят глаза.

— Гетик, я жду от вас бумаги.

— Да-да, конечно, — он снова утёр рот и прошёл к столу. Слегка качнулся и упал в кресло. Если бы Таня не видела его пять минут назад нормальным, она бы решила, что он пьян. Гетик открыл ящик стола, что-то нажал, что-то выдвинул — Таня не могла видеть, что именно, — и извлёк на свет толстый конверт из коричневой бумаги. — Здесь документы. Никаких письменных комментариев. От меня — никаких. Я к этой истории не имею отношения.

— Что, даже не хотите в суде рассказать, как вы раскопали страшную тайну? — поинтересовалась Таня, рассматривая выписку из храмовой книги о рождении некой Ронилы Торп.

— Смеешься? Я не знал, что Марисса из нас. Лекнир всё держал в тайне. Но она меня сдаст. Сразу. И я поеду за ней. Нет-нет, — он замотал головой, и двойной подбородок заходил ходуном. — Это без меня. Вон там указаны все имена. Фамилии указаны, адреса. Вызывайте, спрашивайте, а я пас. Ты обещала.

— Платье не получите тогда, — равнодушно заметила Таня, пролистывая бумаги. Чудесное домашнее платье нежно-голубого цвета с изящной шнуровкой на спине — его Марисса носила только в апартаментах, и никто кроме разве что слуг и Адриана, её в таком простом и откровенном наряде не видел. Такое платье, сохранившее тепло и запах хозяйки, стало бы настоящим украшением уродливой коллекции Гетика, и Таня обещала его достать, но ей было неуютно от одной мысли о том, что о таком придётся просить Адриана.

— Ты обещала! — взвился Гетик.

— Выступите в суде? — Таня вопросительно подняла бровь, и мужчина обмяк, и пуговицы на его сорочке опасно натянулись.

— Иди к бурунду в зад, — вяло огрызнулся он. — Одной картины будет достаточно. Откуда в тебе только взялась эта злоба? Ходила все, как пришибленная. Пряталась. А тут — взъелась.

Таня внимательно вглядывалась в бледные строчки телеграммы и не удосужилась ответить. Действительно, откуда в ней столько дерзости, столько неукротимой жажды действия? Она была склонна приписать всё любви к Адриану, которая вдруг расправила крылья и заслонила собой всё небо, заполнило пустоту, залечила раны и притупила боли. Вот уже которое утро аня просыпалась преступно счастливой, и несколько мгновений, пока день не обрушивал на её голову воспоминания о делах, купалась в теплых волнах эйфории.

Но когда Таня оставалась одна, когда вокруг царствовала полутьма и тишина, она проникала чуть глубжи в собственные мысли и чувства, и понимала, что настоящая причина вовсе не в любви. Шесть лет она прожила на Лурре как бы понарошку, замерев испуганным зайцем в ожидании, что вот-вот всё вернётся на круги своя и начнётся настоящая жизнь. Адриан сделал Тане бесценный подарок, сам того не понимая: отправив её в Москву, он помог найти ей дом, за который захотелось бороться. И этим домой стали Илирия и сам Мангон. И любовь, яркая и полная, явилась не причиной, а следствием слетевших с сердца оков.

Только приземленному пошлому Гетику вовсе не нужно было знать. Он обойдется многозначительным молчанием и движением бровью и не будет задавать больше вопросов. Неведомым образом Таня стала недосягаема для него.

— Замечательно поработали, Гетик, — она захлопнула папку с доказательствами. — Вы опасный человек: нашли то, что не смогли найти люди Мангона.

— Они просто не искали. Точнее, искали, но не там, — отмахнулся Гетик, но губы его расползлись в самодовольной ухмылке. — Но мне приятно признание. Чего уж скрывать. Моё дело таково, что редко слышишь за него похвалу.

Таня поднялась.

— Если передумаете насчет показаний в суде, обратитесь к Мангону. Он будет рад услышать все стороны.

Гетик быстро замотал головой.

— Нет. Нет-нет. Это не ко мне. Я доволен тем, что есть. И не намерен рисковать.

— Как знаете.

— Зена! Спальня-то тебе нужна ещё? Или можно убирать? — ехидно поинтересовался он.

Розовая спальня с обоями лососевого цвета, пурпурным балдахином с кистями и пудровым бельём — от воспоминания о ней становилось жутко. Таня предпочла бы спать на диване в библиотеке, нежели снова вернуться в то розовое месиво.

— Убирайте, — она передернула плечами, — а лучше сожгите к бурунду!

* * *

В её распоряжении был весь небоскрёб. Если не весь, то несколько неплохих апартаментов на разных этажах. Из окон одного из них открывался захватывающий вид на Илибург: огнями горели широкие проспекты, светились фонари на набережной Лироя, отражаясь в воде, уютно кутались в сады особняки, на западе взмывали вверх готические купола храма Великой Матери, а на севере белел новенький собор Единого. По лентам дорог катились тверамобили и экипажи, а над городом раскидывалось высокое зимнее небо.

И всё равно Таня с Адрианом раз за разом оказывались в малой библиотеке. Он готовил чай, скрестив ноги в свободных штанах, и тогда по комнате распространялся терпкий запах листьев. Иногда Таня приносила раху в высоких чашках и сливки к ней в белом кувшинчике, а в вазе — печенье с солёной карамелью. Адриан целовал её, много и жадно, а в перерывах рассказывал о далёких песках, золотых пирамидах и сокровищах, что таятся под ними. Он больше не приносил в библиотеку работу — это время он посвящал Тане, будто стремился наверстать упущенное и боялся опоздать.

Вскоре все знали, что малая библиотека в дальнем коридоре Сапфировой башни никогда не бывает открыта. Закрыта она была и в тот вечер.

На ковре валялись скомканные одеяла. Адриан сидел на них, уперевшись спиной в сиденье дивана, и выводил узоры на спине Тани. Он обводил пальцем каждый позвонок и каждую родинку, проводил под лопатками и над шеей. По её коже бежали мурашки, поднимая светлые волоски, и она иногда ёжилась под прикосновениями горячих пальцев.

— Твоя кожа похожа на звёздное молоко, — неожиданно сказал Адриан. — Это первое, о чём я подумал, когда увидел тебя в кабинете Амина.

— Звёздное молоко?

— Да, как в древней легенде про Антолиту, которая была столь прекрасна, что сама Великая Матерь завидовала её красоте. Слышала её? — Таня мотнула головой. — В Антолиту влюбился служитель храма Матери, прекрасный юноша Утон. Он слагал песни и, играя на лире, пел хвалебные оды богине, и говорят, пел столь прекрасно, что иногда звёздной ночью сама Великая Матерь спускалась в храм, чтобы послушать его, — рука Адриана поднялась по спине и легла на белое танино плечо, а большим пальцем же он нежно поглаживал её шею. — Она являлась в наос, обвивалась вокруг центральной статуи и, положив голову на лапы, слушала баллады Утона. Но однажды он не пришёл. Песни его больше не были о величии Драконицы, теперь они посвящались прекрасной Антолите. И Матерь не могла такого стерпеть. Она насылала на девушку болезни, нищету и испытания, но Утон только больше любил её. Больную, уставшую, нищую, он не оставлял её ни на секунду. И однажды Антолита обратилась к Матери и спросила, чем так прогневала её? Что может сделать, чтобы найти прощение? И тогда Матерь явилась ей и велела выдоить всё молоко у коровы, что отмечена во лбу звездой, а молоко вылить в храмовый колодец в знак подношения. Антолита послушалась, нашла такую корову и выдоила первое ведро молока. Но она не знала, что то — звёздная корова, молоко у которой не заканчивается никогда. То был дар фермеру Тону, но это уже другая легенда.

В камине уютно потрескивал огонь. В тот день он был небольшим, ласковым и согревающим, совсем не жгучим. Адриан притянул Таню к груди, накрыл руками, и она откинула голову ему на плечо.

— И что, Антолите удалось выдоить звёздную корову?

— Нет. Это было невозможно. Она приходила каждый день и до ночи доила корову, и таскала ведра молока в храмовый колодец. У неё не было времени видеть Утона, а хозяева коровы и жрецы злились на неё, что она переводит добро. И тогда Великий Дракон, муж Матери, сжалился над ней.

— Подожди, — Таня чуть отстранилась, чтобы видеть лицо Адриана. — У Матери есть муж? Ни разу о таком не слышала. И на двери в твоем замке никаких мужей не было.

— Его там и не может быть. Великий Дракон появился в легендах в тот момент, когда мир стал принадлежать мужчинам. Женщины сначала заняли более низкое положение, а потом стали и вовсе бесправными. Поклоняться богине-женщине стало невозможно, и в легенде появился некий Отец, который исправлял то, что натворила истеричная богиня.

— А на самом деле его не было? — спросила Таня так, будто что-то из легенд могло быть правдой. После встреч с драконицей среди звёзд она бы не удивилась.

— Нет. У драконов нет никакой проблемы с тем, что прародительница всего сущего женского пола. Хотя я склонен думать, что божественность едва ли имеет какое-либо отношение к полу и это всего лишь воплощение высшей воли в определённой форме. Впрочем, я сейчас ударюсь в философие, а это нам совсем не нужно, — Адриан прижался губами к обнаженному плечу Тани.

— И что было дальше? Дракон спас её? Антолита и Утон остались вместе?

— Великий Дракон построил лестницу из лунного света, и по ней Антолита поднялась на небо, где нашла свой покой. Великая Матерь более не могла навредить ей. А на небе до сих пор горят созвездия Антолиты и Звездного Молока. Кстати, в главном храме сохранился колодец, в котором вода немного мутная. Говорят, что это из-за звездного молока, которое до сих пор не иссохло.

— А Утон?

— А Утон до конца дней своих посвящал песни Антолите. Он не вернулся в храм и каждую ночь выходил с лирой под звездное небо, чтобы спеть возлюбленной новые строки.

Таня вздохнула, хотя в горячих объятиях древние сказки казались не такими печальными.

— Да, такие у нас легенды. В основном грустные или жестокие. Зато они красивые. В Сером Кардинале был гобелен, сотканный по этой легенде, но он сгорел, к сожалению.

— По крайней мере, Матерь не заставила девушку принять быка за мужа и родить получеловека-полукорову, — фыркнула Таня.

— Что? Откуда такие дикие идеи?

— О, это мифы моего мира. Я тебе однажды расскажу парочку. Они очень интересные, поверь мне.

— Верю тебе на слово, — усмехнулся Адриан, устраиваясь удобнее и притягивая Таню ближе. Несколько минут он наслаждался тишиной и теплом, а потом шепнул: — Когда ты мне расскажешь, что в коричневой папке, которую ты так стараешься не замечать?

Дыхание обожгло её ухо, и Таня сразу напряглась. Нега слетела, как пыль со страниц, и сна более не было ни в одном глазу. Тяжелая коричневая папка Гетика лежала на столике для корреспонденции рядом с дверью. Таня старалась не смотреть в ту сторону, но чувствовала её присутствие буквально кожей.

— Когда я отдам тебе её, вечер перестанет быть приятным, — тихо сказала она. — Ты начнешь хмурить брови и сжимать губы. Как обычно.

Тени сгустились и протянули холодные щупальца к её беззащитному телу. Захотелось подбросить поленьев в огонь, чем больше, тем лучше, чтобы было жарко, как любил Адриан.

— Что же там такое? Неужели? — он как будто понял. Подобрался, сел ровнее.

— Именно. Там информация о Мариссе. Ну вот, — Таня поднялась, увлекая одно из одеял за собой. Оставаться обнажённой больше не хотелось. — Ты теперь ни о чём другом думать не сможешь?

Адриан сидел перед ней на полу, и отсветы огня ласкали его тёмную кожу. Он мог ещё показаться уязвимым и мягким, но в глазах уже твердел лёд. Тане показалось, она чувствует, как тают последние секунды нежной близости.

— Извини.

— Я так и знала.

Таня прошла к двери, неуверенно взяла папку, будто та могла обжечь. Вернулась к дивану и протянула её Адриану.

— Вот. Предупреждаю: это будет неприятно.

Мангон смотрел на неё снизу вверх. Протянул руку, взял папку. Таня ожидала каких угодно комментариев, но он лукаво усмехнулся и заявил:

— В этом одеяле ты напоминаешь мне богиню древности, — и тут же уставился в бумаги.

Таня смущенно передёрнула плечами и схватила блузку с дивана.

Древняя богиня. Скажет тоже.

* * *

К Иллирии подбиралась весна. Серые булыжники мостовых всё ещё сковывал лёд, но что-то изменилось в самом воздухе. Он стал теплее и чуть более влажным, так что каждое сердце неизменно чувствовало: весна близко, за ближайшим поворотом, нужно только дождаться.

Для Тани конец зимы ознаменовался громким судом. О нём написала даже самая захудалая газетёнка, салоны и приёмы гудели новостями и сплетнями о Мариссе Мангон, что заключена в подземной тюрьме за государственную измену, а в рядах мятежников росло недовольство: дракон покусился на доброе имя человеческой женщины. Мрачная зимняя пора отступала, решив напоследок забрать кого-нибудь с собой в тёмное ничто.

Таня готовилась к выходу в зал. Ей нужно было занять место за десять минут до начала, и чем ближе подходило время, тем сильнее тряслись поджилки. Она сжала кулаки: нет, нельзя давать слабину! Надо пережить суд, а потом Лекнир обещал устроить встречу с зачинщиком и главным вдохновителем мятежей, с таинственным Филином. И тогда у них с Мангоном будет шанс всё закончить.

Послышались шаги, и прежде чем открылась дверь, Таня успела нацепить маску и набросить на голову капюшон. Сердце замерло на мгновение: если бы её увидели без маски, в зал суда вход был бы закрыт. Таковы правила: никто не должен знать, кто скрывается под ней.

На пороге стоял Адриан. Вопреки ожиданиям, он не был в жреческом одеянии, а на лице не было траурной краски. Он выбрал строгий чёрный костюм с укороченным камзолом и серебряными пуговицами, лишённый каких-либо украшений. В туго заплетённой косе тревожно алело перо.

Адриан окинул Таню взглядом, в пару шагов приблизился к ней и решительно сорвал маску.

— Что ты делаешь? Нельзя! — зашипела Таня, пытаясь удержать маску на лице, но тщетно.

— Ты что творишь? Мы же обсудили твоё участие в процессе и решили, что ты не идёшь.

— Ты сказал, что могу попробовать, если удастся сохранить мою анонимность, — раздражённо ответила Таня. — И мне удалось.

— И каким это образом? — Адриан скрестил руки на груди. Вид он имел холодный, как обычно, но Таня уже научилась различать типы его холодности. Это был случай крайнего недовольства, граничащего с гневом, когда взгляд его становился настолько ледяным, что вдоль позвоночника спускались колючие мурашки. — Женщины не имеют права быть присяжными.

— Поэтому я заняла место Рондо Карреску. Мы похожей комплекции, на мне широкие штаны и ботинки большего размера, чем мой. Черная мантия скроет фигуру, а маска — лицо. Я легко затеряюсь среди восьми таких же масок. Ни моя походка, ни поведение не выдадут того, что я женщина, — она усмехнулась. — Наконец-то то, что я не умею быть привлекательной, сыграет мне на руку.

Адриан втянул носом воздух, зло, прерывисто. Взял Таню за подбородок, внимательно посмотрел ей в глаза.

— Ты ошибаешься. Ты очень привлекательная женщина, и не заметит этого только глупец, — проговорил он.

— Ты пристрастен, — начала было она, но Адриан прервал её коротким крепким поцелуем.

— Я очень, очень на тебя злюсь, — проговорил он ей в губы, едва оторвавшись от них. — Я хочу, чтобы ты держалась подальше от всего, что может быть опасным. И переодевание в присяжного сюда тоже относится.

— А я повторю тебе ещё раз: мы пройдём через это всё с тобой вместе. Ты не можешь запереть меня в комнате. Больше — нет.

Адриан скрипнул зубами, глядя на Таню прямо и сердито, но и она не отводила взгляда. Гнев Мангона всё ещё страшил её, но теперь она всё чаще видела за льдистым янтарём глаз не дракона, а человека, и это придавало ей сил.

— Как ты уговорила Карреску? — спросил Адриан, и по тону его стало понятно, что он сдался.

— Гетик, — откликнулась Таня. Она отобрала свою маску, изображавшую красного дракона так, как их рисовали в древних свитках, и на этот раз Адриан не стал сопротивляться.

— Что, он добровольно расстался с такой суммой? — он удивленно вскинул бровь. — Представляю, сколько Карреску запросил за своё место и молчание.

— Без понятия, — Таня пожала плечами. — Шпилька одной скандальной тэссы решила все вопросы, и Гетик был готов полы платья мне целовать. К счастью, я их не ношу.

Адриан хмыкнул.

— Вы с ним спелись. Мне начинать беспокоиться?

— Думаешь, я не смогу устоять перед тупостью и кислым запахом Гетика?

Адриан рассмеялся, и Таня засмеялась вслед за ним. Напряжение спало, и страшный холод в драконьем взгляде тоже, и в этот момент раздался гонг, возвещающий о том, что до заседания осталось пятнадцать минут.

— Всё, уходи, — велела Таня. — Тебе нельзя здесь быть. Ты заинтересованное лицо, и если тебя здесь увидят, меня снимут из присяжных.

— Я буду осторожен, — Адриан наклонился и поцеловал её, на этот раз медленно и очень нежно. — Спасибо.

Таня почувствовала, как загорается краска на щеках. Адриану нравилась эта её особенность: сразу становилось ясно, смущена она или сердится, и это казалось ему очаровательным. Таня же неизменно хмурилась. Так произошло и в этот раз.

— Ну же, давай, иди. И ещё. Что бы там ни случилось, помни, что я рядом.

* * *

Девять — счастливое драконье число, поэтому присяжных и было девять человек. Они сидели в два ряда: четверо наверху и пятеро, в числе которых была Таня, внизу. Присяжным запрещалось переговариваться, ведь они выбирались из числа знатных людей, которые знали друг друга по голосам, но даже эта предосторожность не помогала: слухи об их составе просачивались в высший свет задолго до заседания.

В зал вошёл секретарь, сел за отдельный столик и принялся за приготовления: проверил ленту пишущей машинки, вставил в неё один лист бумаги, остальную разложил в аккуратные стопки. Заседание было закрытым, и потому места для зрителей оставались пустыми, а без них зал выглядел немного сиротливо. Вслед за секретарём явились драконы: Адриан в черном, и Денри в ослепительно белом. Вслед за ними вошёл судья.

Им оказался мужчина лет пятидесяти на вид, со смуглой кожей и седыми волосами. Карие глаза его внимательно блестели из-под кустистых бровей. Он замер на мгновение, оглядывая полупустой зал, едва заметно кивнул и опустился в кресло между драконами.

— Доброго дня, дэсторы. Начнём наше заседание, и да поможет нам Великая Матерь.

«Великая Матерь, помоги нам», — лёгкий шёпот пронёсся по залу, и Таня от всей души повторила молитву за остальными. Божественное вмешательство было бы не лишним.

— Главным судьёй выступает дэстор Сэндо Арэску, — представился судья, — секратарём — Оли Кафф. Обвинитель — Арло Моретти, адвокат — Торр Олэска. Заседание ведётся в закрытом режиме при участии девяти присяжных, — при этих словах у Тани замерло сердце — ей показалось, что Арэску смотрит прямо на неё и знает, что за маской дракона скрывается самозванка; конечно, это было невозможно. — Сегодня суд рассматривает дело тэссы Мариссы Мангон, урождённой Вольмен. Марисса Мангон обвиняется в государственной измене, умышленном причинении вреда Илирии, а также в причинении смерти наследнику драконов Адрану Мангону-младшему. Введите подсудимую.

В противоположном конце зала распахнулась невысокая деревянная дверь, и двое жандармов ввели через неё Мариссу. Её трудно было узнать с первого взгляда. Причёска растрепалась, и каштановые завитки падали на лицо, серое, опухшее от слёз. Марисса остановилась, окинув зал затравленным взглядом, и пошла дальше, только когда адвокат, худой Терр Олэска с влажными глазами пса, тронул её за локоть.

Таня нахмурилась. Она знала наверняка, что Марисса пусть и содержалась под стражей, но ей выделили большую сухую камеру с удобствами, к ней не применялись пытки, а несанкционированные допросы без Адриана были строго запрещены. И вот она стояла за трибуной, худая, дрожащая от страха, с красными от слёз глазами, и с обреченным видом осматривалась по сторонам.

Таня нахмурилась. Будь Марисса невиновна, она бы заявилась на заседание во всеоружии, яркая и смелая, не позволив никому покуситься на её честь.

«Что за игру ты ведёшь?» — подумала Таня.

— Тэсса Мангон, — обратился к ней судья, — по настоянию генерала Мангона я даю вам последний шанс сохранить то, что осталось от вашего доброго имени, принять наказание и удалиться в пустынный храм Матери. В противном случае суд будет вынужден выслушать всех свидетелей и обнародовать все обстоятельства вашей жизни. Ответьте, признаёте ли вы себя виновной в государственной измене и причинении смерти Адриану Мангону-младшему?

Марисса вздрогнула. Посмотрела на судью непонимающим взглядом, помедлила, как будтоне могла сразу понять смысл его слов, а потом втянула голову в плечи и замотала головой.

— Что вы такое говорите? Нет! Нет-нет. Видит Матерь, я была честной и любящей женой. Я бы никогда… Ах!

Арэску повернулся к Мангону и тот с выражением величайшего равнодуший на лице сделал приглашающий жест рукой, мол, начинайте процесс.

— В зал суда приглашаются родители тэссы Мангон, Крон и Сильва Вольмен.

Родители Мариссы, люди уже немолодые, были по-настоящему напуганы. Они жались друг к другу и не хотели отпускать рук, когда жандармы развели их по разным трибунам.

— Дэстор Вольмен, расскажите нам о своей дочери, — попросил обвинитель, пока судья разглядывал лежащие перед ним записи через монокль.

Крон Вольмен принялся рассказывать, какая его дочь умница, как она хорошо училась в интернатах, какое блестящее образование получила и как была признана лучшей невестой высшего света. Он запинался и промакивал лоб платком, но его волнение было вполне объяснимо.

— Какое влияние на вашу семью оказал Эрон Мангон, предыдущий генерал Илирии и отец Адриана Мангона?

— Такое же, как и на любую дворянскую семью, — проговорил Крон. — Он был гарантом нашего благополучия, я состоял на службе и некоторое время даже заседал в Сенате. Иногда дэстор Мангон бывал у нас на приёмах.

— Как интересно, — перебил его обвинитель Моретти. — Расскажите нам о приёме, который произошёл в месяц осеннего дракона пятнадцать лет назад.

Осенний дракон — первый месяц осени, яркий и тёплый, вспомнилось Тане. Время сбора урожая и пышных приёмов. Не было ничего удивительного в том, что тщеславный Эрон посещал их.

— Я едва ли могу вспомнить все приёмы, особенно такой давности, — отец Мариссы потёр лоб.

— Я вам подскажу. Это была охота. И на ней произошёл некий инцидент, — голос обвинителя был мягким, а вид — понимающим. Он походил на лису, что уговаривает зайца выйти из норы.

И Крон Вольмен был этим зайцем.

— Охота, да. Помню, — проговорил он, и его жена всхлипнула. Она не плакала, стояла, вцепившись в трибуну, и молчала. — Генерал Мангон приехал тогда к нам на несколько дней. Мы отвели ему восточное крыло. Мы охотились в наших угодьях, а вечерами пировали. Ничего особенного.

— Но в один день вы устроили пикник.

Крон вскинул на обвинителя умоляющий взгляд.

— Вы устраивали пикник, дэстор Вольмен? — вкрадчиво спросил обвинитель.

— Да. Это обычное дело на охоте. Палатки, раскладные столы, жареное мясо.

— Эрону Мангону было весело?

— Едва ли.

— Вы сами предложили ему развлечение?

— Я… нет. Он решил пострелять по тарелкам.

— И что случилось потом, дэстор Вольмен?

Обвинитель Моретти повысил голос и подался вперёд, и Крон отшатнулся.

— Протестую, дэстор Арэску! — воскликнул адвокат. — Это никак не относится к делу!

Марисса обреченно смотрела куда-то в сторону. Она больше не пыталась привлечь внимание Адриана: ему было как будто всё равно.

— Дэстор Моретти? — судья вопросительно поднял бровь.

— О, дэстор Арэску, это имеет прямое отношение к делу, — улыбнулся обвинитель. — Вы сейчас всё поймёте.

— Если вы зря тратите моё время, — предупредил судья, — я сокращу ваш допрос иных свидетелей.

— Конечно. Итак, дэстор Вольмен, — Моретти обернулся к старику, — что же случилось, когда Эрон Мангон решил пострелять по бутылкам?

Таня знала ответ, но внутренне сжалась, будто ожидая неминуемого удара.

— Произошёл… несчастный случай, — ответил Вольмен. Он больше не смотрел по сторонам, а отвечал, уставившись в одну точку, будто видел там отражение прошлого. — Она выбежала… неожиданно. Прям под выстрел. Эрон не успел среагировать. И выстрелил.

— Кто это был, Вольмен? — голос обвинителя стал жёстким, он проникал под кожу, как игла.

— Ах, ну зачем вы нас так мучаете⁈ — воскликнула мать Мариссы, и Крон вздрогнул, очнулся. Обвинитель досадливо поморщился.

* * *

— Это была служанка, — выдавил отец Мариссы. — Извините, мне сложно об этом говорить.

— Сознательное введение суда в заблуждение, дэстор Арэску, прошу обратить внимание, — обратился к судье Моретти, и тот кивнул, делая себе пометки. — Итак, это была служанка?

— Да.

— Тогда почему люди вспоминают, что тогда, пятнадцать лет назад, от пули погибла маленькая девочка?

На лице Крона отразилось страдание. Глаза его стали влажными, лоб покрылся испариной, а морщины вокруг рта стали глубже. Под ресницами залегли тени, а рот скривился, уехал на бок, как будто Крону стало нехорошо с сердцем.

— Вы бездушный человек! — снова истерично воскликнула Марисса. — Оставьте отца в покое!

Вокруг Тани зашевелились присяжные. Им нельзя было разговаривать, чтобы не узнать друг друга случайно, но все переглядывались в поисках ответов и ожидании чужой реакции. Дышать в маске было сложно. Лицо вспотело, голова стала тяжелой от недостатка воздуха, а ведь заседание только началось. Что бы Таня только не отдала за свежее дуновение ветра!

А судья тем временем ударил металлическим молоточком по настольному колоколу, и зал наполнился густым звоном.

— Прошу тишины, тэсса Мангон! У нас идёт суд.

Она сгорбилась, отодвинулась чуть назад.

— Итак, кого убили на пикнике, дэстор Вольмер? — не отступал обвинитель.

Крон повесил голову.

— Девочку. Маленькую совсем, дочь служанки. Она выбежала неожиданно, выпрыгнула под пулю, генерал Мангон не успел ничего сделать. Девочка скончалась прямо там.

Его жена всхлипывала, прижимая платок ко рту. И если бы Таня не знала всей истории целиком, она бы подумала, что смерть служанки глубоко тронула женщину. Только правда была куда страшнее.

— Когда уехал Эрон Мангон?

— В тот же день. Сразу после пикника.

— И этот инцидент как-нибудь повлиял на ваши отношения с ним?

— Нет, — Вольмен мотнул головой, и его обвислые щёки затряслись. — Я служил потом в Сенате, я говорил. На благо Илирии.

— Я помню, — Моретти сдержанно улыбнулся. — У меня всё, дэстор Арэску.

Следующим отца Мариссы допрашивал её адвокат, и все его вопросы сводились к тому, какая она милая девушка и как сильно радеет на Илирию в общем и Мангона в частности. Портрет получался почти идеальным.

— Следующим свидетелем заявлен Рома Аринати. Пригласите, пожалуйста, — сказал судья.

Присяжные вновь завозились: такого имени не знал никто, ивсе гадали, кто предстанет перед ними.

В зал вошёл мужчина лет тридцати в очень простой, но опрятной одежде. В руках он комкал то ли шапку, то ли шарф и с любопытством и осторожностью осматривался, периодически кланяясь. Дольше всего жадный взгляд останавливался на драконах. Мангон как будто скучал, виде имел отстранённый и надменный, тогда как Денри собрался и подался вперёд. Перед ним разыгрывался спектакль, который сильно увлек молодого дракона.

— Проходите, Рома. Вставайте вот сюда, — обвинитель Моретти был воплощением благодушия. — Расскажите суду, кто вы, кем служите?

— Ну, это… Я Рома Аринати, сын Тоско Аринати, да. Моя семья приглядывает за станцией Серединной, что в земле Карту.

— Подскажите, вы встречали тэссу Мангон раньше?

Рома обернулся на Мариссу, коротко поклонился ей.

— Было дело, дэстор. Приезжала она лет пять назад. В экипаже таком богатом, чёрном. Двойкой запряжён был, кони знатные, крепкие, выносливые, я таких в наших краях не видал, да.

— Зачем же приезжала тэсса Мангон к вам?

Рома пожал плечами.

— Так одна Матерь ведает. Тэсса денег нам тогда привезла, целый бархатный мешочек.

— Зачем знатной госпоже привозить вам деньги?

Рома развёл руками.

— Матерь ведает, — повторил он. — У знатных свои причуды, грехи замаливают или порыв у них какой благородный. Нам всё равно. Мы от денег не отказались, у меня как раз третий малой родился.

— Хорошо, хорошо, — обвинитель как будто задумался, потёр подбородок. — А не расскажите, лет пять назад не происходило в вашей жизни чего любопытного?

— Как же не происходило? Происходило, — жизнерадостно заявил Рома. — Мне десять тогда было, но я запомнил кое-чего. К нам тогда сам дракон приехал. Точнее, проезжал мимо и останавливался коней поменять. Тоже знатные кони были, да.

— И что такого любопытного случилось?

Рома нахмурился.

— Я и сам не понял. Приглянулась ему как будто сеструха моя, самая младшая. У меня ещё одна есть, Ласка, так она замужем, на мельнице живёт. А младшую Котой звали. И вот захотел дракон забрать её с собой. Сказал, что подарит ей роскошную жизнь. Деньги родителям посулил огромные.

Таня тяжело вздохнула. Голова начинала болеть, а на сердце снова лёг громадный камень. Дальше историю было слушать невыносимо, и она смотрела на Мариссу. Та наконец перестала всхлипывать, прикладывать руки к лицу и стонать, она вцепилась в трибуну и смотрела широко распахнутыми глазами на Рому. И выглядела при этом так, будто вокруг неё бушевал чёрный океан, а трибуна осталась единственным осколком дерева, за который можно было удержаться посреди немилосердной бури. Таня прикусила губу до боли, до крови. Ей впервые стало по-настоящему жаль Мариссу и горько от того, что должно было произойти далее.

— И что решили родители? — спросил Моретти.

— Не мне их осуждать, — Рома мотнул головой, — видать, были на то причины. Жили мы небогато, да. Наверное, потому и согласились. Продали Коту дракону.

По ряду присяжных пронёсся низкий тяжёлый вздох.

— Как вы думаете, для чего понадобилась генералу Мангону ваша маленькая сестра?

Рома кинул испуганный взгляд на высокий подиум, откуда на него сверху вниз смотрел устрашающий Адриан Мангон. Тане стало сразу ясно, что правдиво на этот вопрос мужчина не ответит никогда.

— Матерь ведает, дэстор. Значит, нужна была, раз спросил.

— И что, никаких предположений? Может, вы слышали что-нибудь?

— Да мне десять лет было, дэстор, — умоляюще протянул Рома, нещадно комкая то ли шапку, то ли шарф. — Что я понимал?

— Последний вопрос, Рома, — пообещал обвинитель. — Вы с тех пор видели с сестрой?

— Нет, дэстор, никогда

На этом допрос со стороны Моретти закончился, а Терр Олэска с несчастными глазами не знал, зачем вообще пригласили обычного станционного смотрителя на заседание и отказался разговаривать с ним.

— Вынужден согласиться с дэстором Олэской, — заявил судья, снимая монокль. — Какое отношение имеет этот молодой человек к делу?

Моретти улыбнулся. У него была чарующая улыбка с ровным рядом белоснежных зубов, такую в Илирии нечасто можно было встретить.

— Я сейчас всё поясню. Только прошу сначала ознакомиться с одним письмом, оно приложено к делу. А я позволю себе прочитать его вслух, — обвинитель достал из внутреннего кармана сложенный лист. — Письмо записано внучкой Лонто Деску, бывшего некогда слугой в доме Вольменов, с его слов. Деску почти девяносто лет, он давно прикован к постели и не смог приехать, но надиктовал письмо, которое мы заверили у нотариуса. Пропустим приветствия и обещания в верности драконьему правительству… Вот. 'Я помню тот день, как сейчас. Господа сели за стол, покрытый чёрной тканью. Горели свечи. Господа начали с молитвы, и тэсса Вольмен опять плакала, тихо, как будто Эрен Мангон мог её услышать. Нам было запрещено горевать по маленькой Мариссе, рассказывать о её смерти и носить траур. Мы все должны были делать вид, что всё хорошо, что Марисса жива, а на охоте погиб какой-то другой человек. Мы даже хоронили её тайно.

Стук в дверь был как гром в ночи. Несчастная тэсса подскочила и вскрикнула, запричитала, что это дракон приехал по её душу. Дэстор сердито велел ей утихнуть. Каково же было наше удивление, когда на пороге и в самом деле оказался генерал Мангон. Да не один, а с камердинером. А рядом с ним — девочка лет шести, и на ней было бархатное платье, кроваво-красное. Генерал Мангон сказал, что привёл Мариссу Вольмер домой. Что он попортил имущество Вольменов на охоте и возмещает его. Помню, как с тэссой случилась истерика, а дэстор Вольмен пытался его выгнать, но генерал вдруг разгневался. Я никогда не видел такой ярости ни до, ни после. Он буквально велел моим господам принять девочку в дом, называть её Мариссой и заботиться о ней, как о своей дочери. О высшем свете не стоило беспокоиться: дети появляются на людях очень редко, кроме того, они быстро растут, и через три-четыре года о различиях уже никто бы и не вспомнил. А всем недовольным генерал Мангон предлагал закрыть рты. Тем или иным способом. Он ссудил большие деньги «прекрасной маленькой Мариссе», а также дал дэстору Вольмеру место в Сенате, впрочем, тот не долго там вынес и сам ушёл. Мы были вынуждены вступить в эту игру, и с тех пор в доме господ Вольменов никогда не было мира.

Как только «Марисса» немного подросла, её стали отправлять в интернаты и лицеи с полным проживанием, каникулы она проводила с гувернанткой на море, и в доме её практически не бывало. Тэссе было очень тяжело видеть её. Мы не знали даже имени несчастной девочки, а она в ответ ненавидела всех вокруг. Мы ужасно виноваты перед ней, а ещё больше — перед нашей милой Мариссой, которая похоронена на краю кладбища, как обычная служанка, а память её чтут разве что родители. Раньше я до смерти боялся генерала, но теперь он улетел, а я уже стар и в могиле обеими ногами. Ваше письмо подарило мне шанс наконец покаяться и рассказать эту историю Если вы встретите господ Вольменов, передайте им мои извинения за плохую службу и за то, что я, возможно, сломал своим письмом их жизни. Но по-другому просто нельзя'. С уважением и так далее.

* * *

Моретти с торжествующим видом осмотрел зал, надеясь на бурную реакцию, но вокруг висела удушающая болезненная тишина. Казалось, она ложилась на плечи и прижимала к земле. Даже Таня, которая знала историю до мелочей, видела все документы и не раз обсуждала их с Адрианом, боялась пошевелиться. Крон Вольмен уронил голову на руки, его жена безостановочно рыдала. Марисса продолжала цепляться за трибуну, но с лица её исчезло всякое страдание, сменившись жесткостью. И о чудо, так она стала намного красивее.

Таня почувствовала зудящую радость. Перед ней наконец была не несчастное дрожащие подобие, а женщина, дерзнувшая назвать себя женой дракона. А позади оставался Адриан, который до последнего считал себя ответственным за Мариссу, которая оступилась и совершила ошибку, но это была и его ошибка тоже. Он должен был наказать её, но каждый день наказывал и себя за небрежность и беспечность. Таня не могла повернуться к нему, не могла ничего сказать, только сжала ладонь в кулак и положила его на стол, давай ему знак, что она рядом. Заметил ли он, понял ли — она не знала.

Обвинитель обернулся к подиуму, на котором восседали судья и драконы.

— Обвинение заявляет, что у тэссы Мангон был мотив, чтобы сотрудничать с мятежниками и совершить государственную измену. Настоящее её имя — Кота Аринати, она дочь станционного смотрителя Аринати, которого уже нет в живых. Кота была вынуждена заменить Мариссу Вольмен, и сделала это с потрясающим для маленькой девочки искусством. Совпадений слишком много, и они уже не могут считаться совпадениями.

— Это смешно! — воскликнул адвокат Мариссы. Он был растерян: в тайны семьи Вольмен его никто не посвящал, и ему приходилось всё отрицать — единственная стратегия, при которой у защиты были хоть какие-то шансы. — У вас нет доказательств.

— Зато перед нами непосредственные участники событий. Тэсса Вольмен, что вы скажете?

Мать Мариссы в ответ тонко всхлипнула и как будто хотела что-то сказать, но осеклась под строгим взглядом мужа.

— Напоминаю, — произнес судья, — что ложь на суде расценивается как тяжёлое преступление. На вашем месте я бы хорошенько подумал, стоит ли дальше молчать. Если версия обвинения правдива и вы признаетесь, в рамках этого дела вы не будете признаны виновными.

Пока чета Вольменов молчала, следующим допрашивали директора лицея Коллеи, где получала диплом Марисса. Его пригласили по заявке адвоката Олэски.

— Она была добросовестной ученицей, — говорил директор. — Нет, с юношами она встречаться не могла. Мужской и женский корпусы расположены на разных берегах Отолуры, встречаются студенты всего пару раз в год: на зимней ярмарке и на весеннем балу. С этим у нас строго.

Моретти, казалось, был чрезвычайно доволен показаниями директора.

— Уважаемый дэстор Арэску, пригласите, пожалуйста, Хорию Вотескула.

В зал вошёл высокий молодой человек с копной светлых волос и озорной улыбкой на красивом лице. Он немного кренился вправо и с интересом наблюдал за присутствующими в зале из-под длинной чёлки. На нём был серая тюремная роба, которая удивительным образом ничуть не портила впечатления от стройного тела. Его сопровождали два жандарма, которые лишь отошли в сторону, когда начался допрос, но зал не покинули.

— Представьтесь, пожалуйста.

— Хория Доко Вотескул, лорд северных земель, — Хория насмешливо поклонился.

Присяжные закопошились. Они явно знали этого мальчишку, его семья была слишком известна и влиятельна в Илибурге, и арест Вотескула год назад произвёл много шума в столице.

— Вы знаете Мариссу Мангон лично?

— Конечно. Правда, во время нашего знакомства она была ещё Вольмен.

— Расскажите, как вы познакомились, — попросил Моретти.

— На зимней ярмарке. Она была самой яркой девушкой, я — неотразимым юношей. Мы не могли не заметить друг друга.

— И вы общались только на лицейских праздниках?

— О нет, — улыбнулся Хория, — у студентов есть с десяток способов видеться, о которых воспитатели ничего не знают. Самовлюбленные снобы.

— Какими были ваши отношения?

— А какими могут быть отношения между парнем и девушкой? — он продолжал ухмыляться, самодовольно и нагло.

— Вотескул, отвечайте на вопросы обвинения, — перебил его судья.

— Хорошо-хорошо, — Хория поднял руки, закованные в наручники. — Между нами была любовная связь. Недостаточно тесная, чтобы помешать ей выйти замуж, но и не невинная.

Марисса вскинула голову.

— Хория, умолкни!

Он повернулся.

— Извини, милая. У меня больше нет ничего общего с вашим делом, и мне обещали срезать срок. Так что каждый сам за себя.

Судья вновь стукнул по колокольчику, и его звон растёкся по залу.

— Соблюдайте порядок! Отвечайте только на вопросы обвинителя и защиты.

— Как скажете, дэстор Арэску.

— Марисса говорила вам, как она относится к драконам? — продолжил Моретти.

— О, она только об этом и говорила, когда у нас было… ну, свободное время. Она ненавидела Мангонов и всех драконов вместе с ними. Простите, дэстор Мангон, за прямоту.

Адриан никак не отреагировал на его слова, а лицо Мариссы становилось всё более каменным. От несчастной обречённости не осталось и следа.

— Что произошло дальше?

— Я вступил в группировку Белый Сокол. Мы были дворянами, которые поддерживали идею свержения драконов, собственно, поэтому на мне эти замечательные браслеты. И Марисса горячо сочувствовала нам. Когда появился Филин, а вместе с ним этот доктор, Лекнир, я их познакомил.

— Когда это было?

— Уже после завершения обучения.

— И какое место заняла Марисса среди мятежников?

Хория коротко рассмеялся:

— А это уже вопрос не ко мне. Вскоре после их знакомства с Лекниром Марисса пропала из моего поля зрения, хотя Белый Сокол и считался элитной группой и мы знали очень много. Я пытался спрашивать, но мне сказали, что это не моё дело.

— Вы общались с Мариссой после этого?

— Мы виделись на приёмах. Она создавала впечатление добропорядочной тэссии и делала вид, что не имела близкого знакомства со мной.

— Что вы почувствовали в связи с этим?

— Ничего, — пожал плечами Хория. — Она мне наскучила к тому моменту, и у меня были другие любовные интересы. Но я очень удивился, когда узнал, что Марисса названа невестой Мангона. Это было так иронично, а я неравнодушен к иронии.

— Вы не сопоставили это событие с её мятежными взглядами?

— Нет. Я решил, что тэссия просто сменила сторону в погоне за высоким положением. Поиграла в мятеж и забыла. Это так типично для женщин.

— Тэсса Мангон, как вы прокомментируете показание Хории Вотескула? — Моретти обратился к Мариссе.

Она ответила, высоко подняв голову:

— Это наглая ложь. Хория никогда не отличался ни честностью, ни благородством. Вы пообещали ему смягчение срока, и он готов нести какой угодно бред.

— Ты можешь смешать меня с грязью, Марисса, — ответил тот, — я заслужил. Я сам измазался по самую шею. Но вот воспоминание о том родимом пятне ты у меня не заберешь.

Присяжные переглянулись, кто-то хмыкнул. Хория не стал упоминать, что за родимое пятно и где оно находится, вероятно, опасаясь гнева драконов, но Таня кожей почувствовала разрастающийся гнев Адриана. Он тенью полз по залу, холодному и душному. Суд велся над Мариссой, но стал бесконечным позором именно для Мангона.

— Ты мерзавец, Хория, — прошипела Марисса.

— О да. И мы были прекрасной парой, — Вотескул криво улыбнулся, и улыбка его была обаятельной и порочной. Перед такой, подумалось Тане, и правда было бы сложно устоять.

— Последнее доказательство находится в вашей папке, дэстор Арэску. Подшито к тридцатой странице, — Моретти повернулся к подиуму, пока жандармы оттаскивали Хорию.

— Эй, а как же моё помилование? Мне зачтётся помощь суду?

— Это документ, написанный тэссой Мариссой собственноручно, — продолжал обвинитель, — на следующей странице есть заключение эксперта. Документ содержит секретную информацию о членах Сената, их передвижениях, а также личных делах кардинала Мангона.

— Откуда у вас этот документ? — спросил Арэску, изучая мятую страницу через монокль.

— От агента контрразведки. Имени назвать не можем, оно засекречено, но данные подтверждены главой Третьей канцелярии, его письмо с личной печатью также приложено. Таким образом, вину Мариссы Мангон в государственной измене можно считать доказанной, а также то, что она совершила её намеренно и в трезвом рассудке.

— Позвольте это решать суду, дэстор Моретти, — попросил Арэску. Он всё ещё вглядывался в страницу с доносом Мариссы, и лицо его оставалось сосредоточенным и строгим. Денри листал свою копию документов, хотя видел их не один раз, Мангон же сидел рядом и рассматривал ряды присяжных, будто среди ярких масок было что-то интересное.

— Я обращаюсь сейчас к чете Вольмен, — сказал наконец судья. — Вам есть, что добавить к своим показаниям? Даю вам последний шанс, и суд уходит на перерыв.

Крон откашлялся.

— Нет, судья Арэску, мы…

— Крон, хватит! — голос тэссы Вольмен зазвенел не хуже судейского колокольчика. Лицо её, маленькое и круглое, было красным от слёз, но глаза высохли. — Это с самого начала была плохая идея. Нельзя было соглашаться. Эта девчонка разрешила нашу жизнь, отобрала наше право на горе, а теперь она растоптала имя моей девочки, смешала его с грязью. Поэтому я не намерена более покрывать эту порочную…

— Замолчи! — на этот раз кричала Марисса. Грудь под простым платьем тяжело вздымалась, глаза блестели чистым гневом. Она была красива, Марисса или Кота, как её ни назови, и будь Таня мужчиной, сердце бы её точно дрогнуло. — Замолчи, глупая женщина. Из-за ваших глупых игр меня лишили семьи и жизни, превратив в куклу. Я выживала, как могла, и была примерной дочерью. Гордостью семьи Вольмен. Я привела вас в семью дракона, если бы не я, вы бы гнили в своём мерзком поместье на границе земель.

— Ты растоптала память Мариссы…

— Я и есть Марисса! — воскликнула она горячо, гневно.

* * *

И тут впервые заговорил Адриан.

— Марисса, ты покрыла позором фамилию Мангон, и я лишаю тебя права её носить. Я даю тебе последнее слово перед тем, как суд решит твою судьбу.

Лёд драконий глаз и огонь девичьих щек. Его благородство и её страсть. Его ум и её хитрость. Прямая жесткость его фигуры и нежность её платья. Их взгляды встретились, воли схлестнулись в последний раз, и нутро Тани зашлось от ревности.

Марисса выпрямилась, сложила руки перед собой. Она смотрела только вперед и вверх, на трибуну, на которой восседал её бывший муж, а весь остальной зал, а вместе с ним и весь мир перестали существовать.

— Что ж, дорогой, все карты вскрыты, верно? Ты слишком быстро докопался до сути, подозрительно быстро, и я везде, за каждым шагом торчащую белобрысую макушку, — её голос сочился горечью, а губы кривились от болезненной усмешки. — Я не буду облегчать вам задачу, и признания от меня не жди. Не нужно врать, что это облегчит мою участь. Ты давно вынес мне приговор, я поняла это по нашему опустевшему дому и по твоим глазам. Я не удивляюсь, если ты умеешь убивать взглядом, у тебя бы это хорошо получилось. Так что мне нет смысла покрывать себя позором и брать на себя какую-то вину, толку в том не будет никакого. И если это моё последнее слово, то я использую его, чтобы сказать что-то по-настоящему важное, — Марисса прикрыла глаза и глубоко вздохнула, а потом продолжила: — Я люблю тебя, Адриан Мангон, и это чистая правда. Я верила, что смогу выпутаться и сделать всё правильно. У меня почти получилось, честно, но одна маленькая слабость — и всё полетело к Бурунду, — слёзы дрожали в больших темных глазах, и по щекам пролегли две мокрые дорожки. — Я ничего не могла с этим сделать. Ты сам пустил ЕЁ в нашу жизнь, и я не справилась, дрогнула. Если и есть во всём произошедшем чья-то вина, то твоей здесь не меньше, чем моей. Но знаешь, что, Адриан Мангон? Я люблю тебя. И я тебя прощаю.

Таня сидела в странном оцепенении. Она не могла повернуть голову и посмотреть на Адриана. Боялась увидеть в его лице страдание, раскаяние или любовь к этой женщине и одновременно боялась не увидеть их. Из-под всех личин Мариссы наконец показалось её истинное лицо, и оно было обезображено страданием, и Таня не могла не жалеть её. Ей оставалось только сжать зубы и умолять время идти быстрее, чтобы этот бесконечный суд, жаркий, душный, тянущийся, как старая жвачка, наконец закончился.

— Суд удаляется на вынесение приговора, — провозгласил судья и стукнул по колоколу.

Адриан так ничего и не сказал.

Присяжных собрали в небольшой комнате длинным столом из красно-коричневого дерева, который Тане напоминал казённую мебель в администрации провинциального города. Суд получался беспрецедентным: на голосование присяжных собирался заявиться сам судья в сопровождении драконов. И только ожидание их появления не позволяло всем начать бурную дискуссию.

Судья вошёл в сопровождении Адриана и Денри. Нервно кивнул сопровождающему жандарму, и тот покинул комнату, оставшись за дверью. Арэску оглядел присяжных. Вздохнул.

— Что ж. уважаемые дэсторы, нам предстоит принять непростое решение.

— А что в нём непростого? — спросил один из присяжных в маске синего дракона. — Тэсса Мангон совершила государственную измену, что карается смертью.

— Подождите, у неё были трагические причины… — возразил другой.

— Какими бы трагическими ни были причины, это дело не меняет, — пылко ответил «синий».

— А я вот думаю, как у жандармов получилось так быстро раскрутить столь древнюю историю? — протянул третий, в изумрудной маске. — Уверен, никто в этой истории не хотел бы добровольно вытаскивать её на свет. Сколько заняло основное расследование? Месяц?

— Полтора, — холодно поправил его Мангон. — Видите ли, дэсторы, совсем недавно нам пришлось расследовать похожее дело, в котором одну девушку выдали за другую, чтобы получить доступ к руководящей должности её отца и супруга. У жандармерии были на руках все методы и связи, чтобы провести схожее расследование. Горящими руками, так сказать.

«Фаруха!» — мысленно воскликнула Таня, и по спине пробежал холодок.

— И кто же эта девушка? — спросил «жёлтый дракон». — Это тоже связано с изменой?

— Не беспокойтесь, к нашему делу то не имеет никакого отношения. Девушка находится в безопасности, но раскрытие самозванки задело бы слишком много влиятельных людей, и было принято решение оставить всё, как есть.

— То есть одна из дам в высшем свете — самозванка? — возмутился «жёлтый».

— Вы полагаете — одна? — удивлённо поднял бровь Мангон. — Уважаемый присяжный, вы уверены, что стоит разорять все осиные гнёзда, что сплетены в Сенате?

— А ваша жена, — начал другой присяжный, тучный мужчина в огромном черном плаще. Он тяжело дышал, ему явно было жарко, и он наконец не выдержал, сорвал маску и бросил её на стол. Кто-то ахнул. — Чёртова маска! Как будто мы не знаем, кто за ними прячется. Дэстор Мангон, а «предательство» вашей жены — это точно то гнездо, которое стоит шевелить?

Мангон бросил на него уничтожающий взгляд.

— Марисса напрямую связана с мятежниками, она передавала им информацию и связана с несколькими покушениями на сенаторов, — вступил в разговор Денри. — Её присутствие во власти слишком опасно, а наказание станет хорошим ударом по мятежникам.

Судья потёр подбородок.

— Меня беспокоит только одно обстоятельство, — сказал он. — Марисса — человек, женщина, а волнений в народе и так слишком много. Не станет ли её казнь поводом для нового освободительного похода?

— Можно дать интервью «Илибуржцу», рассказать историю Мариссы, описать её предательство.

— Прекрасно, — отозвался Денри, — давайте расскажем всем, что старый дракон убил человеческого ребенка и притащил родителям другого, словно щенка. Это очень понравится Илибургу.

Он бросил на Мангона обеспокоенный взгляд, но тот и бровью не повёл. Он смотрел на присяжного, что сидел в самом конце стола, узкоплечего юношу в маске красного дракона. Таня, которая изо всех сил притворялась юношей, подняла руку к груди и осенила её кругом — священным знаком Великой Матери.

— Есть другой вариант, — проговорил Адриан. — Не обязательно отправлять Мариссу на виселицу. На юге, на границе Таль-Фанской пустыни, есть большой храм Великой Матери. Ранее туда часто ссылали непокорных жён и излишне разговорчивых любовниц. Храм сейчас не так велик, как в былые времена, но до сих пор действует. Доверим Мариссу милости Великой Матери.

Судья вздохнул, окинул взглядом присутствующих.

— Что ж, голосуем, дэсторы. И да поможет нам Великая Матерь.

* * *

В день, когда чёрный экипаж отъехал от жандармерии и тюрьмы «Красный камень», никто не вышел его провожать. Не было ни родственников, ни плакальщиц, ни горожан. Мало кто знал об отбытии экипажа, да и те не посчитали нужным явиться. Одна лишь служанка, старая верная Раду, добровольно отправилась в дальнее путешествие вместе со своей госпожой.

— Я не могу остаться, дэстор, — говорила она накануне вечером, сжимая в морщинистых руках узел с пожитками. Адриан гадал, почему она не взяла чемодан? К чему эта показушность?

— Ты не должна следовать за Мариссой, Раду. Здесь у тебя будет кров, и еда, и приличное жалование. Я никогда не забывал о твоей верности.

Раду с горечью покачала головой.

— Извините меня за прямоту, дэстор. Но того Адриана Мангона, которому я была верна, больше нет. Я смотрю на вас и не нахожу в своей душе отклика. Мой господин остался там, с сердцем тэссы Мариссы, и я последую за ним хоть на край миров. А вас я не знаю, и слишком стара, чтобы начинать новое служение.

Слова её хлыстом ударили Адриана, но он не изменял себе и оставался недвижим и невозмутим. Если он не хочет, чтобы всё было, как раньше, нужно что-то менять, а вместе с переменами уходят люди. Это нормально. Люди всегда уходят.

— Я не имею права удерживать тебя. По закону осужденная имеет право взять с собой одного сопровождающего. Пожалуй, будет лучше, если им будешь ты. Проследи, чтобы с ней всё было хорошо.

— Поверьте, я сделаю всё, что в моих силах.

Чёрный экипаж выехал через Южные ворота, проехал мимо места, где когда-то Таня выпрыгнула из машины, мимо руин дома, где пряталась Фаруха, и в щель между черными шторами Марисса видела Серый Кардинал, замок Мангонов, что восседал на отвесном берегу Отолуры, как старый ворон. Раду осенила себя кругом Матери и плотнее задернула шторы.