Глава 8 · Справедливость или суд

Солнечный луч проник в комнату на двенадцатом этаже стеклянной башни. Скользнул по ворсу ковра, взобрался на кровать. Нежно коснулся белого девичьего бедра, поднялся выше по смятым одеялам, пробежался по животу и обнажённой груди и наконец устроился на тёплой щеке, под едва вздрагивающими ресницами.

Таня почувствовала поцелуй солнца и зашевелилась. По телу её расплывалась нега, всё оно было мягким, горячим, изнеженным. Ещё находясь наполовину в царстве снов, где ступает кошачьими лапами повелитель Айслинг, Таня повернулась и удобнее устроилась на мерно вздымающейся груди. Провела пальцами по твердому животу, спустилась ниже, приоткрыла глаза… и притихла, замерла испуганно.

— Почему ты остановилась? — спросил Адриан, не поднимая ресниц.

А Таня забыла, как дышать. На неё обрушились воспоминания о прошедшей ночи, и отзвуки страсти и невыносимого желания сладкой волной прокатились по телу. Она разом вспомнила ощущение губ на своём теле, и горячих рук, и языка, и то, как становилось хорошо, нестерпимо хорошо, почти до боли. Долго находиться в зале Совета было невозможно, там было холодно и слишком просторно, поэтому, когда первое безумие отступило, Адриан прошептал ей: «Пойдём в мои апартаменты?» У Тани от поцелуев припухли губы, на бедре краснели полосы там, куда упирался край стола, и она никак не могла отдышаться. Вспомнилось, с каким возмущением она отказалась, и Адриан целовал её снова и снова, а потом нашёл ключи от какой-то квартиры. Она была небольшой и полупустой, но в спальне нашлась кровать, застеленная пыльным бельем. В тот момент для счастья Тане нужно было немного: мягкий матрас и Адриан, желательно, без одежды.

Безжалостный свет утра принёс ей горькое чувство вины, которое парализовало и не давало вздохнуть. Она не имела права лежать в одной кровати с Мангоном, не имела права смотреть на него, но лежала и смотрела. Сейчас, ранним утром, спокойный, полусонный, он был ещё красивее, если это вообще возможно, и любовь затапливала несчастное Танино сердце, разливалась по членам, как разливался огонь Великой Матери. Наверное, ей стоит уйти и держаться подальше от Адриана. Да, так будет лучше. Она только ещё немного с ним полежит, только пять минут, а потом выскользнет из апартаментов и исчезнет.

— Ты опять что-то придумала. Что-то сложное и неприятное, — проговорил Мангон, не открывая глаз. Он обнял её здоровой рукой, притянул к себе и крепко обнял. — Не отпущу тебя. Запру тебя здесь и сам запрусь, и пусть они там без меня сами разбираются.

Таня лежала, уткнувшись в горячую грудь, вдыхала любимый запах шалфея и кардамона, и улыбалась.

— Так нельзя, — наконец сказала она. — Тебя наверняка ждут в Совете.

— В Совете, — согласился Адриан, — и в Сенате, и судья принёс документы на подпись, а Ошеску финансовый план на следующие три года… Но я бы отправил их к бурунду и ни капли не пожалел.

Таня рассмеялась, тихо и очень счастливо.

— Ты знаешь, что однажды нам придется выйти. Иначе у дверей соберется целая делегация

— А я превращусь в дракона и сожгу их, — проговорил Адриан, но голос его уже изменился, стал громче, бодрее, и Таня явно почувствовала, что утренней неге пришёл конец. Когда Мангон отпустил её из кольца своих рук, на место его тепла тут же вернулись вина и жуткий стыд. Адриан был всё ещё женат, и жена его лежала в одно из многочисленных квартир в той же башне. А она, Таня, превратилась в самую банальную любовницу, чего так боялась и избегала всеми силами. Она села на кровати, подтянув одеяло к подбородку, и смотрела, как поднимается Адриан.

— Ты почему не встаёшь? — спросил он, оборачиваясь.

— Я… потом.

Адриан посмотрел на неё долго и внимательно. Он не стеснялся своей наготы, стоял, обнаженный, темнокожий, словно бог, отлитый из бронзы, и вглядывался в Танино лицо. Солнце золотило его кожу, путалось в волосах, отражалось в чешуйках, твёрдых на плечах и мягких, нежных — внизу живота.

— Ты вздумала стесняться меня? — Адриан удивлённо вскинул бровь, и Таня вспыхнула.

— То, что было ночью, было прекрасно, правда! Но теперь… — её глотка мучительно сжалась, и слова застряли в горле.

Мангон опустился на кровать, придвинулся ближе.

— Позволь угадаю. Ночью, в темноте мы мало что соображали, и поэтому близость была простительна. А теперь ты мучаешься сомнениями. Я угадал?

Таня кивнула, вцепившись в одеяло, как в спасательный круг.

— И теперь ты хочешь снова сбежать от меня?

— Я чувствую себя воровкой, — шёпотом призналась Таня. — Которая влезла в ювелирную лавку. И жандармы сейчас придут и выкинут меня на улицу. Потому что я захотела то, чего мне не полагается.

Адриан подвинулся ещё ближе. Теперь он смотрел очень серьёзно, и можно было разглядеть желтые всполохи в его медовых глазах.

— Значит, поступим так, — Мангон взялся за край одеяла, потащил его на себя. — Сейчас ты разожмёшь руки, и мы повторим всё, что делали прошлой ночью. По порядку и очень медленно, — голос его стал тише, и в нём появилась соблазнительная хрипота. — Чтобы ты всё прочувствовала и уяснила, на что ты имеешь право. И какими теперь будут наши отношения.

Как бы Таня ни мучилась от чувства вины, оно отступило перед сладким напряжением, что поселилось в её теле. Мангон был совсем рядом, и его близость обещала наслаждение, пузырьками шампанского лопающееся на коже. Глаза его стали темнее, цвета северного янтаря, гречишного меда, цвета порока и удовольствия. Таня ещё несколько секунд держала одеяло, больше для приличия, нежели от нежелания, а потом сдалась, позволяя откинуть его. Ощущение собственной наготы и беззащитности вызвало судорожный вздох. Адриан не торопился. Он окинул взглядом её всю, от белобрысой макушки до замерзших пальчиков ног, дотронулся до лица, провёл пальцем по губам. Не сдержался, поцеловал долго и глубоко, заставляя прильнуть к нему в поиске продолжения, а потом оторвался, чтобы продолжить исследовать её тело. Провёл рукой по шее, ниже к груди и животу, повторяя все изгибы тела: нежную выпуклость груди, рисунок рёбер, мышцы на плоском животе, — и дальше, к бедрам, ягодицам и стопам. И вот Таня уже не думала о том, как она выглядит и поступает. Её тело, обычно такое твердое, натруженное тренировками, оказалось удивительно чувствительным и отзывчивым. Если раньше она знала только дружескую близость, страстную, но весёлую, то Адриан открывал для неё другой мир, полный глубоких чувственных ощущений, удовольствия, которое едва ли можно вытерпеть, от которого кружилась голова и немели губы. Его горячая тяжесть сверху ощущалось как что-то совершенно правильное, идеальное, и Таня выгнулась, подалась вперёд, навстречу губам и смелым ласкам, запустила пальцы в его волосы, прижимая голову к своему горящему телу. Адриан усмехнулся, лишь на секунду оторвавшись от белой кожи, а затем исполнил все свои обещания, одно за другим, медленно и очень тщательно.

* * *

В последний раз, когда Таня была в Красном Камне, тюрьме в подвалах жандармерии, её приволокли туда жандармы. Её тело, щедро осыпанное синяками, беспрестанно ныло, но больше всего болело в груди, там, где сердце. То время, злое, лихорадочное, вспоминалось теперь как страшный сон. Сейчас же на Тане было ни верёвок, ни кандалов, наоборот, теперь она носила брюки из плотного атласа, высокие кожаные сапоги, шелковую сорочку с жабо и корсет, на котором расцветали искусно вышитые лилии. Таня шла по скудно освещённым коридорам вместе с Вуком, комендантом жандармерии и судебным секретарём. Они вели непринуждённую беседу о погоде, о том, что давно не было хорошего снега, и на улице от этого особенно жестокие морозы, и о выборах в Сенат, которые предстояли весной этого года. И Татана была вместе с ними на равных, не пленная, но обвинитель.

Видела Матерь, она не хотела идти. Но Мангон ласково убрал прядь волос с её лба и попросил быть рядом. С той самой памятной ночи он часто бывал таким: домашним, в просторном свитере из светлой ткани и мягких штанах, босой, с выбившимися из косы волосами, которые падали на лицо. Мягким и нежным, каким она его никогда не знала. Таня привыкла к Мангону холодному, уставшему, горькому, но такого она видела впервые, и от его тепла искорки пробегали вдоль позвоночника. И она согласилась быть на этом проклятом допросе, просто не могла отказать. И поэтому пришла.

Комендант Гроссу остановился перед дверью, обитой железными полосами. Справа и слева от неё слабо горели твераневые светильники. Комендант промедлил, откашлялся, будто ему было трудно начать говорить.

— Дэстор и тэссия. И уважаемый Вук. Подозреваемая в измене Марисса Мангон находится в зале для допросов со своим адвокатом.

* * *

Таня зябко поёжилась. При упоминании допроса ей сразу вспомнилась комната старого Мангона в Сером Кардинале, жуткие инструменты, кольца в стене и ржавые цепи на полу. Не могли же они Мариссу, которая всё ещё была женой дракона и недавно потеряла ребенка, привести в каменный мешок, набитый оружием?

— Напоминаю, — продолжил Гроссу, — сегодня мы должны выяснить подробности её пребывания в замке Серый Кардинал, а также обстоятельства гибели Адриана Мангона-младшего. Отдельной повесткой стоит обвинение тэссы Мангон в государственной измене. И да поможет нам Великая Матерь.

— Да пребудет с вами Северный Волк, — хмуро кивнул Вук. Таня и забыла, какой он на самом деле высокий и большой, а в объемном плаще казался и того больше. От него пахло лесом и снегом, и это было хорошо.

Гроссу открыл дверь, пропуская Таню вперед. Сердце у неё ухнуло в желудок, но она сжала зубы и переступила порог.

За дверью оказалось небольшое помещение со столом посередине. Стены были окрашены в бледно-желтый, в углу примастилась пузатая печь, труба которой уходила в дыру в потолке; жара она не давала, но в допросной хотя бы не было промозгло. Лампы над головой горели ярким твераневым светом — электричество туда, по всей видимости, ещё не провели.

Марисса сидела за столом, прямая, словно жердь. Пальцы её, лишенные любых украшений, были сцеплены на столе. Марисса была одета в чёрное платье с высоким воротом, закрывавшим шею, и двумя рядами матерчатых пуговиц, длинные рукава доходили по середины кистей. Под глазами Мариссы залегли круги, казалось, она долго плакала и вид потому имела несчастный и болезненный. Но стоило ей увидеть Таню, как во взгляде вспыхнул огонь, она подобралась, поджала губы.

Мангон тоже находился в допросной. Он стоял слева от двери, прислонившись к небольшому столику для секретаря и скрестив руки на груди. При виде вновь прибывших он сдержанно их поприветствовал.

— Доброе утро. Спасибо, что пришли.

Мангон подошёл, поздоровался за локоть с Гроссу и Вуком, Тане просто кивнул, но когда они столпились у стола, занимая места, как будто невзначай коснулся пальцами тыльной стороны её руки. Тане стоило больших усилий никак не выдать своих чувств, ни вздохом, ни взглядом. Сохраняя спокойное лицо, она села слева от его биомеханической руки и почти напротив Мариссы. Вук устроился рядом с ней, Гроссу — по правую руку от Мангона, а секретарь занял место за своим небольшим столиком с пишущей машинкой. Он проверил ленту, вставил лист, провернул его с треском, а потом звякнул кареткой, да так громко, что почти все вздрогнули. Секретарь был готов вести протокол.

— Марисса Мангон, урожденная Вольмен, — начал Адриан, — ты обвиняешься в умышленном сговоре с преступной группой мятежников и в частности с их предводителем, так называемым доктором Лекниром, с целью нанесения вреда Илирии и лично генералу и кардиналу Адриану Мангону. Ты также обвиняешься в шпионаже и передаче врагу информации разной степени секретности. В халатном отношении к своим обязанностям жены генерала Илирии, а также в том, что ты косвенно стала причиной гибели наследника дракона.

Таня слушала ледяной голос Мангона, от которого мурашки бежали по предплечьям, и заставляла себя смотреть на Мариссу, хотя до одури хотелось отвести взгляд, уставиться в стол, сбежать в конце концов! Но она смотрела на падение женщины, которая взяла на себя обязательство быть напарницей дракона и предала его, и заставляла себя запоминать каждую минуту.

Марисса старалась держаться. Она высоко подняла голову и сжала губы в упрямую полоску, но руки её едва заметно дрожали, а глаза стали влажными. Иногда Марисса тихо вздыхала, но и в этом вздохе была слышна дрожь.

— Признаёшь ли ты себя виновной в этих преступлениях? — спросил Мангон, и она посмотрела на него с достоинством, граничащим с высокомерием, подняв подбородок и прищурив глаза.

— Я сказала вам это ранее и повторю еще раз: я не виновна.

— Подумай ещё раз. Против тебя ворох улик, — голос его звучал спокойно, устало и почти безразлично. — На этот раз ты не выпутаешься.

— Я не знаю, о чём вы говорите, и виновата перед вами лишь в том, что люблю вас слишком сильно и безмерно вам предана.

Таня едва сдержалась, чтобы не фыркнуть. Марисса раздражала. Это её высокомерие, и непробиваемая самоуверенность, и благородство, особенно тогда, когда Таня знала, что всё ложь и притворство. Она не могла позволить себе такой наглости, а Марисса не просто могла, она смотрела в глаза и врала, и заявляла свои права.

— Хорошо, — вздохнул Мангон, — пойдём по длинному пути. Расскажи, что случилось в Сером Кардинале?

— В том замке, в который вы меня сослали?

Слова её полнились горечью и обвинением, но Мангон спокойно выдержал несчастный взгляд.

— Именно.

— Что ж, мне выделили удушливо натопленные покои, положили одеяла, пропахшие псиной. Меня практически не выпускали из комнаты, оставив только скучные книги, а кормили… Что ж, меня хотя бы кормили. Я сидела взаперти и только думала, чем так прогневила вас, — Марисса приложила руку к груди, в глазах её блестели слёзы.

— Ложь! — взревел Вук. Таня вполне ожидала, что он вскочит, начнёт кричать, но вождь не был бы вождем, если бы позволял себе истерики. — Комнаты были натоплены, как любит дракон. Еду готовили лучшие наши стряпухи, и это блюда, которые полагаются женщинам на сносях. Книги приносили из драконьей библиотеки. А бродить по холодным коридорам замка вам запретил врач, так что каждое слово…

— Я боюсь его, — тихо проговорила Марисса, цепляясь на локоть адвоката.

— Я прошу удалить с нашей встречи оборотня! — тут же заявил тот. — Он плохо влияет на состояние моей подзащитной.

Мангон бросил на него хищный взгляд, будто только и ждал, чтобы на кого-нибудь накинуться.

— В состоянии вашей подзащитной виновата она одна, дэстор Олэска. И напоминаю, что у нас тут не встреча, а допрос. Итак, Марисса, что же случилось, когда тебя заперли в моем отвратительном родовой замке?

Марисса встретилась с ним глазами, помедлила. Таня, касаясь ногой бедра Мангона, чувствовала, как он напряжён, и тщетно гадала, что он чувствует: зол, раздражён или несчастен от того, что приходится допрашивать его чудесную жену?

— Мне стало плохо. Не знаю, отчего: мне не хватало воздуха, и пространства, а мысли становились чернее день ото дня. Я чувствовала себя покинутой, отверженной. Преданной. Сейчас мои страхи кажутся наивными, знаю. Но тогда, в одиночестве, запертая в четырех стенах…

— Что ты сделала?

— Я вызвала врача, — Марисса вскинулась, поджала губы.

— Какого?

— Я писала Витту Ческу.

— Он подтвердит эти слова?

— Не знаю. Ответа мне не пришло.

— И что ты тогда сделала?

— Я написала другому… врачу.

— И как его зовут?

Таня сжала под столом кулаки. Она знала имя этого врача, имя, которое разрушит доброе имя Мариссы Мангон, имя, несущее с собой такой дурной запах, что отмыться от него будет невозможно.

— Отто Лекнир, — наконец сказала она. В глазах её застыла сталь, ничуть не мягче золотого льда Мангона.

Таня впервые услышала имя Лекнира. До этого она и не задумывалась, что таковое есть. Стук клавиш пишущей машинке грохотом раздавался в душном кабинете.

— Что ты знаешь об этом человеке?

Марисса как будто расслабилась, плечи её опустились, а поза стала свободнее.

— Я знаю, что он неплохой доктор. К нему обращалась прислуга из моего поместья. Это человек… гибких принципов, он готов приехать куда угодно и к кому угодно за умеренное вознаграждение.

— И такому человеку ты решила доверить жизнь наследника дракона?

От спокойного, холодного голоса Мангона лёд хрустел на зубах, и Таня не удивилась бы, если бы стены покрылись инеем. Адриан не стучал кулаками по столу, не повышал голоса и не выкатывал глаза, но он внушал страх, как тогда, в кабинете в замке. Дракон проникал прямо в мозг, сжимал его когтистыми лапами, добирался до сердца. Впервые за долгое время Таня вспомнила страх, который испытывала перед таинственным хозяином Серого Кардинала шесть лет назад, вспомнила, какой маленькой и беззащитной чувствовала себя перед ним. Соблазн вернуться с той девчонке был велик, и Таня зажгла в груди пламя, затавила лепестки под рукавом камзола шевелиться, чтобы сжечь оторопь.

— Протестую, дэстор! Вы манипулируете чувствами тэссии Мангон! — возмутился адвокат.

— Заткнитесь, Олэска, — поморщился Адриан.

Смуглое лицо Мариссы стало зеленоватым. Она сжала руки, и Таня отметила, какие они полные и нежные.

— Речь шла не о драконьем наследнике, а о моём ребёнке, — сказала она, и голос её дрожал. На глазах выступили слёзы. Отчего она плакала? Это были слезы боли или страха перед драконом? — И я бы сделала всё, чтобы спасти его. Вам, мужчине, этого не понять. Вы отправляете сыновей умирать, вы ломаете их и называете это любовью.

Мангон вздрогнул. Он быстро справился с дрожью, и только Таня, жавшаяся ногой к его ноге, почувствовала её.

— Вук, что случилось, когда прибыл этот доктор? — спросил Адриан.

— Ну, мы проводили его к тэссе Мангон. Он попросил горячей воды и мыла, а ещё чай, — пробасил оборотень.

— Кто-то остался с ними?

— Нет, — ответил Вук с таким видом, будто это было само собой разумеющимся. — Мужчина не может присутствовать в спальне чужой жены. Обычно этим бабы занимаются, так у неё служанки были.

— Итак, — Мангон снова повернулся к Мариссе, — ты осталась с этим Лекниром одна. И чем же вы занимались?

— Доктор осмотрел и выслушал меня, — ответила та. — У меня были определенные жалобы, но я их оставлю при себе с остатками своего достоинства, если позволите. Принесли травяной настой, по настоянию Лекнира добавили в него лаванду. Он дал лекарство, которое должно было успокоить… Должно было помочь с моей проблемой. Я выпила, и доктор ушёл.

— И что потом?

Марисса ответила не сразу. Она обхватила себя за плечи руками, пытаясь собраться, и Тане стало её по-человечески жаль. Пусть она шпионила для мятежников, пусть сделала глупость, вызвав Лекнира, но она хотела уйти от него и совсем не хотела терять ребёнка. Ей было ничуть не легче, чем Адриану.

— Дэстор Мангон, пожалуйста, — адвокат теперь говорил тихо, вкрадчиво. Он больше не кричал, а пытался достучаться до совести Мангона. — Тэсса очень тяжело переживает потерю. Я прошу вас быть мягче, во имя Великой Матери.

Адриан оставался непреклонен:

— Нам нужно выяснить все подробности. И я буду спрашивать так долго и так подробно, как посчитаю нужным.

Адриан наказывал жену, Таня поняла это совершенно ясно. Изъеденный страданиями, он хотел причинить боль ей, кромсать душу кусок за куском, пока ему не станет лучше. Но ирония была в том, что облегчения бы ему это не принесло. Не задумываясь более, увидит кто или нет, она скользнула ладонью по ноге Адриана, легонько сжала.

«Спокойно. Я рядом. Тише».

Адриан вздохнул.

— Вук, что произошло, когда этот ублюдок ушёл?

— Тэссе стало плохо ночью. Сейчас не скажу, во сколько. Повитух в замке не было, они остаются в деревянных домах у леса. Пока отправил к ним волчонка, пока они прибежали… Часа три ночи было, — Вук рассказывал сухо, скупясь на слова, и вид при этом имел суровый. — Выгнали всех. Долго возились, и тэсса долго кричала. Солнце уже взошло, как успокоилась. Ребёнок родился уже мёртвый — так повитухи сказали.

Таня смотрела на Мариссу и не могла отвести взгляд. По лицу той текли слёзы, но она не всхлипывала, сидела, высоко подняв голову и сжав губы. В маленькой допросной находиться стало совсем невыносимо. Духота, и жгучая жалость, и давление драконьей воли — от всего этого кружилась голова и хотелось сбежать, упасть в снег, умыться его ледяной благостью.

— Марисса, ты подтверждаешь его слова?

Она только кивнула.

— Ты знала, что Лекнир возглавляет движение мятежников?

Марисса качнула головой.

— Давайте остановимся, — жалобно попросила она. Высокомерие треснуло, осыпалось старой краской на пол допросной, и теперь перед ними сидела обычная женщина, несчастная и измождённая.

— Ты говорила, что потеря ребёнка связана с его драконьей сущностью. Ты не связала происшествие с визитом Лекнира или умышленно скрыла настоящую причину?

— Адриан! Давай остановимся. Пожалуйста.

Тэсса Мангон никогда не обращалась к мужу на «ты», только в спальне, в самой интимной обстановке, она отбрасывала приличия и изменяла собственным правилам. И теперь взывала к близости и уязвимости, которая когда-то между ними была.

— Адриан, я прошу тебя, как мужа, — продолжила Марисса.

Мангон обжёг её ледяным взглядом.

— Я больше тебе не муж.

Марисса задохнулась, как будто он ударил её в живот. Она распахнула глаза, открыла рот, пытаясь сделать вдох, и долгое время у неё ничего не получалось. Слёзы снова полились двумя дорожками. Комендант Гроссу махнул секретарю, давая знак прекратить протоколирование.

— Нет! — выдохнула она. — Ты не можешь. Нет.

Адриан усмехнулся.

— Я вообще-то до сих пор кардинал Великой Матери. Мне не требуется разрешение. Развод почти оформлен, это вопрос пары дней.

— Для этого требуется веская причина… — губы Мариссы едва шевелились.

— Государственная измена кажется достаточно веской причиной.

Пока Марисса пыталась осознать произошедшее, поднялся Олэска. Он оказался высоким и очень худым.

— Дэстор Мангон, достаточно. Тэссе Мангон не хорошо, вы ничего не добьётесь, если будете и далее так вести общение.

Адриан откинулся на стуле, посмотрел наверх.

— У нас не общение, Олэску. У нас допрос, напоминаю.

— Я настаиваю, как её защитник. Тэсса Мангон более не может давать показания по состоянию здоровья.

— Как скажете, — пожал плечами Адриан. — Но в следующий раз мы увидимся уже в суде. Вы уверены, что Мариссе больше нечего мне сказать?

Марисса открыла было рот, но Олэску положил ей на плечо сухую руку.

— Уверен. Моей подзащитной нужен отдых.

— Что ж, — вздохнул Гроссу, хлопнув себя по коленям. — Допрос на сегодня закончен. Петер, внеси это в протокол. Я сопровожу тэссу Мангон в её камеру…

Мангон поднялся, скользнул металлической рукой по Таниному плечу, призывая уходить. Слева от неё закряхтел Вук, смурной и молчаливый. На него явно давил низкий потолок и каменные стены, а соседство с драконом не давало свободно вздохнуть. Ему не терпелось оказаться под чистым небом в заснеженном поле, скинуть опостылевшую одежду да припустить во весь опор. Засобирался и секретарь: звякнул кареткой, доставая последний лист, оставил росчерк на оставшейся возмутительно белой части, убрал протокол в коричневую папку. Никто не смотрел на Мариссу и адвоката, будто их и не было в комнате.

— Последнее желание!

Таня замерла.

— Последнее желание, — тихо сказала Марисса. — Один разговор наедине.

Мужчины переглянулись, Гроссу пожал плечами.

— По закону тэсса Мангон имеет на это право, она к нему еще не обращалась.

Адриан вздохнул, покачал головой, как будто досадуя, а потом согласился:

— Хорошо, но у меня не так много времени.

Марисса посмотрела на него с насмешкой.

— Мне и не нужно ваше время, дэстор Мангон. Я хочу поговорить с этой, — она кивнула головой в сторону Тани. — Как, говорите, её зовут?

* * *

Таня осталась с Мариссой один на один. Женщина сразу преобразилась: она осмелела, в глазах пропал слезливый блеск, а уголки губ едва поднялись в полуулыбке. В словесных баталиях Мариссе Мангон не было равных, в этом Таня не сомневалась, и сразу отмела идею вступать с ней в схватку на этом поле. Следовало выбрать образ привычный, комфортный, как старое пальто, и сомнений быть не могло: лучше всего у Тани получалось быть собой, девчонкой из спального района на окраине Москвы.

Она пододвинула ногой стул, повернула его спинкой к Мариссе и уселась сверху, устроив руки на перекладине.

— Я рада, что ты сразу решила показать, кто ты на самом деле, — Марисса надменно скривила губы.

— Ты бездарно потратила своё право на личную встречу, — бросила в ответ Таня. — Не Мангон, не отец, не покровитель. Я? Ты серьезно?

Ни одна не обратилась к другой на «вы», никто не стал изображать вежливость. Марисса была одной ногой на плахе, Таня — в лапах Лекнира, за стенами темницы шумел Илибург, извиваясь в предсмертной лихорадке, и никто не хотел ложной дорожелательности.

— Увы, только ты можешь утолить моё любопытство.

— Какая глупость, — Таня в замешательстве потерла лоб. — Эта встреча могла бы дать тебе шанс на спасение, а ты выбрала упражняться на мне в остротах.

— Перестань! — зло оборвала её Марисса. — Нечего строить из себя невинность. Мы обе знаем, что мой муж уже всё решил. Я виновата в его глазах, как бы я ни доказывала обратное. Кто-то напевает ему ночами свои ядовитые песни, отравляет разум, а я сижу в каменном мешке и ничего не могу с этим сделать!

— То есть ты не виновата?

— Ты прекрасно знаешь, что всё, что ты наплела Мангону — наглая ложь. Может быть, этот Лекнир и правда добавил что-то в чай, но вы обвинили в этом меня! Меня, а ведь я носила ребёнка, берегла его больше, чем себя, зная, как опасно носить в чреве дракона. Я пострадала, еле выжила и до сих пор оплакиваю сына, а вы приходите и говорите, что я готовила заговор против мужа, — её голос стал тише и напоминал шипение. — Я и правда не виновна. Меня оклеветали и хотят уничтожить. Представь, какое зло ты сейчас творишь⁈

Это было тяжело. Мысль о том, что она ошиблась, уже посещала Таню. О том, что она неверно поняла Лекнира, что все улики косвенные и ни одну по-настоящему предъявить-то нельзя, а Марисса может из-за этого лишиться всего. Уже лишилась. Но потом Таня вспоминала лицо Лекнира, его самодовольство, и целую папку доносов, написанных красивым почерком Мариссы, а главное с ужасом осознавала, к чему это всё могло привести, и тогда жалость сменяла злость, зудящая, раздражающая, дурная злость.

— Мужчины могут сколько угодно кичиться умом, логикой и независимостью, — продолжала Марисса, — но я-то прекрасно знаю, что она заканчивается ровно перед дверями спальни. Знаю, как идеи вливаются в благодатную почву, мягкую от удовольствия.

Таня не смогла скрыть неприятного удивления:

— Ты считаешь его идиотом! Тебе даже в голову не приходит… О, Матерь.

— Хватит, — в чертах Мариссы снова проступила холодная колкость, — меня начинает раздражать твоя показная благодетель. Ты свалилась будто из неоткуда на наши головы и вдруг стала такой незаменимой для драконов. Оказалась в нашем доме, спасла Адриана от нападения. Пробралась в окно? Смешно. Знаешь, как Адриан тебя называл? «Мой скрытый советник». Большей грязи и представить нельзя.

— Да чтото творится у тебя в голове?

— Что он только нашёл в тебе? — Марисса будто и не слушала её. — Ты посмотри на себя. Короткие волосы, как у потаскухи, белая рыхлая кожа, штаны эти. Не женщина — дряной мальчишка! Неужели мой муж мог променять образованную, благородную, красивую жену на кого-то вроде тебя?

Каждое слово било по Тане, словно камень. Сколько бы она ни храбрилась, внутри всё ещё жила неуверенная в себе девчонка, недостаточно высокая, недостаточно фигуристая, недостаточно красивая, и страдала от собственных несовершенств. Таня тренировала тело, делая его твердым и выносливым, закаляла характер, но замечания о внешности всё равно кислотой разъедали броню уверенности. Ей вдруг захотелось в маленькую библиотеку, в объятия Мангона, чтобы удостовериться, что она может быть желанной. Как хотелось почувствовать под пальцами огонь его кожи!

— Ты придумала его измену и несёшь её, как знамя, — ответила Таня. — Прикрываешь им свои уродства, но если знать, что никакой измены не было, то становится ясно, кто ты на самом деле.

— О, и кто же я? Давай, расскажи мне, девка с улицы, кто такая Марисса Мангон?

— Ты красивая, вне всякого сомнения, и образование у тебя, что надо. Поверь мне, уж знаю я поболее. Ты умеешь носить все эти платья, шали и тряпки, и вести беседы, в которых ты желаешь доброго утра так, что оскорбляешь всех вокруг. Всё так, не спорю. Но внутри, под этими платьями, ты гниёшь. Я верю, что ты любишь Адриана, но годами ты ложилась с ним в постель, мечтая убить. Что с тобой случилось, Марисса? Что заставило тебя так ненавидеть Мангона?

Марисса смотрела, прищурив темные глаза. Она будто вычисляла наиболее уязвимое место, чтобы нанести удар.

— Ты ничего обо мне не знаешь.

— Бесспорно.

— И ты никогда, — Марисса подалась вперед, понизила голос до шёпота, — не узнаешь, что я делала все эти годы. Что я делала ночами с Адрианом и что шептала ему, и как мы причиняли друг другу боль. Ненавидела ли я его? О да, каждую секунду. Но почему, ты не узнаешь никогда. Ты можешь греть Адриану постель, но настоящая жена у него навсегда одна, и это не ты. Слушай внимательно: я выберусь отсюда, потому что доказательств против меня у тебя нет, дрянь. И займу своё место. Я сожму сердце Адриана, — она вытянула руку, изображая когтистую лапу, — и заставлю его валяться у себя в ногах.

— Нет!

Таня вскочила. Стул свалился, наделав шуму. Щёки её горели от гнева и ревности, руку жгли хищные лилии. Она смотрела на Мариссу, в её самодовольное, порочное лицо, и ненависть заливала грудь огнём. Он потёк по плечам к запястьям, живой и неуправляемый, и Тане так хотелось дать ему волю! Вспыхнуть, как факел, и врезать Мариссе огненным кулаком в нос. Каким бы это было облегчением!

Марисса рассмеялась.

— Не нравится, да?

Таня сдерживала огонь невероятным усилием воли. Она проиграла в этой битве, что ж, последнее слово останется за ней.

— Слушай сюда, — Таня тяжело опустила кулаки на стол, нависла над Мариссой. Вид у неё, наверное, был тот ещё, потому что Марисса на секунду потеряла контроль, и на лице её мелькнул страх. — Когда я прилетела, я не стала трогать Мангона. Хотя видит Матерь, я могла! Но у него же жена, такая умница, такая красавица. Влезать было бы мерзостью.

— О, так ты у нас из высоконравственных…

— Заткнись! — Таня стукнула кулаком по столешнице. — Я доверила Адриана тебе. Пусть негласно, но я положилась на тебя. И что ты сделала? Предала его, причинила ему боль и опозорила имя. Знаешь что, красотка? Я забираю Адриана себе! Я буду его любить, и он больше никогда не узнает боли. А ты будешь до конца дней гнить в тюрьме. Его боли я тебе не прощу.

— Посмотрим, как… — начала было Марисса, но Таня не дала ей договорить:

— Да пошла ты бурунду в трещину!

Подлетела к двери и несколько раз ударила по ней, сообщая о конце переговоров. Когда дверь приоткрылась, Таня выскочила в неё, едва не сбив жандарма с ног. Она неслась по коридору, не обращая внимания предложения помочь. Ноги сами её вели по темным коридорам наверх, в здание Управления жандармерии, где её ждал Мангон в компании коменданта. Не оборачиваясь на оклики, Таня промчалась через приемный зал к стеклянным дверям и выбежала на улицу. Огляделась, тяжело дыша. Вокруг жил и двигался Илибург, свернувшийся под снегопадом, как дракон. Холод коснулся её лица, но тело всё ещё горело гневом и драконьим огнём. Таня сгребла в ладони снег и растёрла лицо, сжимая зубы до скрежета. Было невыносимо холодно, но она набирала ещё горсть и ещё, пока злость не уступила дрожи, и обернувшись, увидела на пороге Мангона, Гроссу и незнакомых жандармов.

— Жарко стало, — оскалилась Таня.

Мангон в два шага оказался рядом, скинул с плеч черное пальто, украшенное серебряной вышивкой, и опустил ей на плечи. Пальто оказалось тяжёлым, оно пахло кардамоном и шалфеем и спадало до самой земли.

— Что там случилось? — тихо спросил он. Таня задрала голову и увидела, как снежинки опускаются на черную голову, на рубашку и жилет, украшая собой дракона, как драгоценности. От красоты Мангона захватило дух. Таня как будто начинала привыкать к нему, а потом с болезненной остротой вновь осознавала, как он прекрасен.

— Вспылила, — пожала она плечами. — Высказала Мариссе, что думаю о ней.

Мангон вздохнул.

— Теперь у неё будет полно времени, чтобы разобрать твои слова по костям и найти, за что зацепиться.

— Не переживай, — с мрачной уверенностью заявила Таня, — она заслужила каждое слово. И я бы повторила ей всё это снова.

Как бы Таня ни мечтала оказаться в объятия Адриана, позже, когда они ехали в машине к небоскрёбам, она отмахнулась от ласки, жалась к окну и лихорадочно думала. Она была полна нетерпения и жажды деятельности, а на самой границе сознания билась какая-то мысль, догадка, которая все ускользала, стоило к ней протянуть руку. Тайны прошлого, грязные секреты, грязь,старательно заметенная под ковёр… Прозрение пронзило молнией, заставив подпрыгнуть на сидении.

— Адриан!

Он обернулся слишком быстро, словно только и ждал, пока Таня наконец обратится к нему.

— Скажи-ка, а у Мариссы есть какие-нибудь личные портреты?

— Что? — Адриан недовольно нахмурился. — У Мариссы?

— Да, у неё есть картины, которые не выставлялись для гостей? Что-нибудь уникальное?

— Уникальное? Хм. Есть будуарный портрет кисти Вашона, его писали шесть лет назад, семья Мариссы прислала мне его перед сватовством.

— Отлично! — воскликнула Таня. Возбуждение её росло, а план теперь не казался таким нереальным. Он точно должен сработать. Обязан. — Ты можешь его отдать мне?

— Татана, мне это не нравится. Зачем тебе портрет Мариссы?

— О, этот портрет попадет в очень грязные руки. Но если всё получится, взамен я принесу тебе настоящее сокровище.

Адриан выглядел всё более недовольным.

— Что ты задумала? Я должен знать.

Таня качнула головой.

— Нет, дорогой, не должен. Просто доверься мне, и я всё сделаю.