Глава 7 · Птица летит домой

У Денри появился кабинет. Большая комната на двенадцатом этаже сапфировой башни, отгороженная ото всех недостойных высокой дверью. Чтобы к ней пробраться, пришлось попросить специальное разрешение у Марго, которая с удовольствием выписала его «нашей маленькой шпионке». Таня шла по длинному коридору мимо многочисленной стражи, сжимая в руках надушенный красный листок с разрешением, написанный золотыми чернилами, и удивлялась, как так произошло, что ей приходится получать дозволение у чужой женщины, чтобы увидеть Денри. Её Денри, дерзкого и смешливого.

Таня остановилась.

Не ЕЁ Денри. Уже давно нет.

— К дэстору Огресу со срочным докладом, — и протянула охраннику красную бумажку, едва уловимо пахнувшую дорогими духами.

Двери бесшумно раскрылись, и Таня ступила на блестящий паркет. Круглый кабинет показался ей чрезмерно большим, просто гигантским. Вдоль стен справа и слева стояли диванчики без спинок, обтянутые молочным шёлком, чуть впереди — большой стол с креслами, предназначенный для встреч, а далее, как раз перед панормаными окнами, массивный стол с загнутыми ножками. За ним и восседал Денри. Он поднял голову, отрываясь, от бумаг, отложил авторучку. Дверь захлопнулась.

— Что-то срочное? — спросил он.

Лица Денри Таня рассмотреть не могла: света в окна лилось так много, что он почти слепил.

— Привет, Денри, — она прошла вглубь кабинета, осматриваясь. — Ты себе обустроил прекрасное гнездо.

Внешняя стена была полукруглой и практически полностью стеклянной, а за ней кружили, кружили снежинки, беспечные и чуть пьяные от высоты.

— Менив, у тебя что-то важное? Иначе я не понимаю, как ты…

— До тебя стало трудно добраться, друг мой, — улыбнулась Таня. Она подошла совсем близко и наконец смогла рассмотреть Денри. На нём не было ни пышных одежд, ни сюртуков с эполетами, к которым он питал необъяснимую слабость в последнее время. Дорогая, но строгая одежда, строгий же взгляд огненных глаз. — Не заводись. Я принесла важные новости, — и положила на стол мятый листок.

Денри взял его двумя пальцами, присмотрелся.

— Это что, донос на Мангона?

— Именно, — Таня скрестила руки на груди, прижала к себе сильнее, потому что в тело прокралась мелкая дрожь.

— В нём старые даты. Два года назад. У Мангона под носом два года орудует шпион? — Денри вскинул брови. В голосе его слышалось неприкрытое пренебрежение.

— Да. Всё это время мятежники получали сведения прямиком из кабинета Мангона. Устраивали бунты, поджоги. Покушались на чиновников. Я видела мельком, но там много всего, поверь.

— Надо найти его! — Денри резко поднялся. Скулы его проступили чётче, как бывало в минуты гнева. — Все наши планы не имеют никакого смысла, если в Сапфировой башне орудует крыса.

— Уже нет смысла торопиться.

Что происходит? Почему Таня так волнуется, как не волновалась перед прыжком с водопада?

— Постой, ты знаешь что-то ещё. Мангон вычислил шпиона? — спросил Денри, и Таня мотнула головой. — Он погиб? Тогда что?

— Шпион передумал передавать сведения и потому чуть не погиб. Сейчас она навряд ли может нам навредить.

— Ты знаешь, кто это. Ну конечно, как я мог недооценить Менив-Тан. И кто же он?

Таня посмотрела на друга. У Денри горели глаза, брови сошлись на переносице. Он нетерпеливо подался вперед, готовый узнать имя виновника и настичь, покарать его. А Таня не могла заставить себя произнести имя.

— Я не знаю, как сказать ему. Его это совсем подкосит. Я потому и пришла к тебе, — она начала говорить совсем не о том. — Он же только собственноручно сжёг на погребальном костре сына. И как я скажу ему? — дрожь стала совсем невыносимой. — Помоги мне. Как мне поступить?

— Менив, я ничего не понимаю, — Денри злился всё сильнее. — Говори прямо. Кто предатель?

— Марисса.

Сказала, как с крыла прыгнула. А Денри как будто не понял.

— А фамилия? В Илибурге одна Марисса, полагаешь? — он приготовился записывать.

— Марисса Мангон.

Денри вскинул бровь. Губы его стали тонкими и твёрдыми.

— Марисса, жена генерала Мангона? — уточнил он. — Предатель и шпион мятежников?

— Да, — с несчастным видом подтвердила Таня. Присела на край стола, потому что ноги отказывались держать. — Мне Лекнир сам рассказал. Показал остальные доносы. И посмотри, там, внизу, её подпись.

Денри некоторое время помолчал, а потом вдруг расхохотался.

— Из всех человеческих женщин Мангон умудрился выбрать ту, которая была на стороне предателей, и женился на ней. Как это на него похоже!

Таня подскочила.

— Перестань! На себя лучше посмотри. Сам встретил красотку, и голова вмиг пошла кругом. Она уже решает, кому с тобой видеться можно, и пропуски на аудиенцию выдаёт. Мне надо через собственную голову перепрыгнуть, чтобы поговорить с тобой.

— Менив, это что, сцена ревности?

Таня вспыхнула.

— Перестань! Я просто говорю, что не тебе судить Адриана.

— Мне предстоит стать правой рукой твоего Адриана, а потом, когда он состарится, перенять от него главенство в Совете. Поэтому я буду судить. Разбирать по костям каждого и судить.

Таня смотрела на друга и думала, всегда ли он был таким, гневным и тщеславным? И решила, что всегда. Он не скрывал своей натуры, это она, одинокая и неприкаянная, надеялась найти в нём пристанище для своей мечущейся души.

— Зря я это принесла, — она хотела схватить страницу доноса, но не успела: Денри убрал её в последний момент.

— Погоди! Не торопись. Нам нужно это всё хорошо обдумать.

— Нам нужно рассказать всё Мангону, — возразила Таня.

— Да, только чуть позже. Ты права, Марисса сейчас безвредна. Возможно, мы сможем использовать эту ситуацию во благо себе.

— Хорошо. Только рассказать Адриану должна я.

— Да-да, конечно, — отозвался Денри, возвращаясь к доносу.

— Денри! — с нажимом повторила Таня. — Пообещай мне, что Адриану обо всём расскажу именно я.

— Конечно, расскажешь. Терпеть не могу чужие трагедии.

* * *

Позже вечером, когда Таня с Мангоном сидели в малой библиотеке, ставшей их уютной гаванью в бушующих морях бюрократии, она чувствовала себя не в своей тарелке. В камине трещал огонь, наполняя комнату жаром, в тонких до прозрачности чашках застыл ароматный чай. Адриан изучал доклады, оттиснутые на печатных машинах с дешевой лентой, и ему приходилось вглядываться в бледные буквы. Лицо его застыло маской, но под ней угадывалась тревога, усталость и неспокойствие.

— Днем не успел всё посмотреть, — пояснил Адриан, сжимая ручку чашки длинными пальцами. — Посидим немного в тишине, хорошо?

А Таня была только рада. Она не знала, о чём можно говорить, когда её разрывали столь противоречивые чувства. Хотелось и рассказать о предательстве Мариссы, и было нестерпимо жаль Адриана, а на самом дне бурлящего котла темнело злорадство. Было страшно сознаться самой себе, что рада тому, что прекрасная тэсса Мангон оказалась вовсе не такой прекрасной.

Адриан работал до позднего вечера, и когда Таня уже собралась в мерзкий апартаменты Гетика, в спальню Зены, он вдруг вспомнил:

— Постой. У меня кое-что есть для тебя, — и протянул конверт с золотистой сургучной печатью.

— Что это? — Таня взяла конверт.

— Результаты расследования по делу некой Чады Мейер, — заявил Адриан таким тоном, будто это было очевидно.

— Чады Мейер? — переспросила Таня. Она крутила конверт, будто надеясь найти на нём подсказку.

— Возможно, другое имя ты вспомнишь быстрее: Фаруха.

Таня замерла, с недоверием посмотрела на Мангона. Впервые за весь вечер в уголках его глаз залегли лукавые складочки. Он был доволен собой и ждал, как отреагирует Таня.

— Ты выяснил? Ты нашёл её? — тихо спросила Таня.

— И её, и её семью, и выяснил, что произошло на самом деле. К сожалению, человек, который должен был стать её мужем, Альбеску, забрался слишком высоко. Услужливый хлыщ, который знает, кого и куда надо поцеловать, мы уже не восстановим справедливость, не утащив за ним половину Сената. Если ты, конечно, не попросишь убрать его совсем…

И Адриан улыбнулся, зло и криво.

— Нет! — воскликнула Таня. — Подожди. Мне нужно во всём разобраться.

— Разбирайся, — пожал плечами Адриан и вернулся к своим докладам.

Таня уже была готова уйти, но обернулась у двери:

— Спасибо, Адриан, это очень важно для меня.

Позже, забравшись в кровать и включив ночник, она принялась читать. Щелкали стрелки на часах, отмеряя минуты, а драконья вязь расплывалась перед глазами, но Таня заставляя себя вчитываться в разные почерки и серые печатные буквы.

Конто Мейер, чиновник градостроительного министерства, женился в тридцать один год. В браке у него родилась одна дочь, Чада Мейер. Когда Чаде было пять лет, они с матерью отправились в родовое поместье Мейеров, Тер-Эску, земля Бенних, в ста восьмидесяти милях от Илибурга. Там Чада Мейер прожила до шестнадцати лет, и ни в чем противозаконном или порочащем замечена не была, ровно как и её мать. Аппарат, в котором работал Конто Мейер, стал терять власть и функции и вскоре должен был быть упразднён, поэтому он решил породниться с перспективной семьей. Выбор пал на семью Альбеску из дворян новой волны. Эти дворяне не являлись потомственными, а получали титулы за заслуги от юного Адриана Мангона. Это была его инициатива, в те сытые времена он всеми силами поддерживал выдающиеся молодые умы.

Чада Мейер прибыла в Илибург немногим позже своего совершеннолетия и поселилась у тетки, Элизы Пьесту. По показаниям Элизы, на то была воля Мейера. Элиза отмечала поразительное сходство между собственной дочерью и Чадой, а узнав об удачной партии Мейер, решила подменить невесту. Она постепенно забрала у Чады почти всю одежду и украшения, водила на встречи свою дочь вместо Мейер, и в итоге Альбеску сам предпочёл хитрую и изворотливую Лору простой деревенской Чаде. Конто Мейер узнал обо всем, когда соглашения между тёткой и женихом уже были заключены, и рискуя потерять всякое место, решил сделать вид, что ничего не замечает. Когда Чада чуть было не раскрыла их заговор, заявившись к дому Альбеску и выкрикивая своё имя, Элиза решила выгнать её за Стену практически без денег. На момент дачи показаний Элиза Пьесту находилась в больнице при храме Великой Матери, была жестоко больна и о поступках своих не жалела. Арест её выглядел неуместным и ненужным.

За жизнью настоящей Часки Мейер никто не следил, но по приказу генерала Мангона было выяснено местоположение безумной Фарухи: южные предместья Илибурга, Кирпичный район, переулок Грязненький. Обычно обитает во втором доме слева.

Конто Мейер завещал большое поместье Мейер-Холт внукам, носящим фамилию Альбеску, а сам вернулся в деревню Тер-Эску, в земли Бенних. Жена его давно скончалась.

Чада и Ситр Альбеску проживают в Илибурге по такому-то адресу…

Таня разжала пальцы, и листы с шорохом сожаления рассыпались по кровати. Строгие бледные строки, витиеватая вязь, крошечные буковки и размашистые подписи держали, словно в плену, историю жизни одной девушки. Чада Мейер, не знавшая любви отца, но познавшая прелесть простой жизни, не выбирала этого Сатра Альбеску и столичной жизни, не выбирала ничего, и тем была виновна и приговорена с сумасшествию.

Таня спустила ноги к кровати, прошла к окну. Сюда не доставало тепло маленькой чугунной батареи, и пол был ледяным, но Таня заставляла себя стоять и смотреть в тёмное нутро ночи, которое поглотило и Фаруху и где-то там, в чёрных глубинах, пыталось выжать из неё последние крохи жизни.

«Что за посмешище! — воскликнула про себя Таня. — Отморозив ноги, ты не приблизишься к её страданиям, а если заболеешь, никому не сможешь помочь».

Она вернулась в постель и пролежала там до самого рассвета, упиваясь осознанием своего эгоизма и глупости.

* * *

Оказалось, что Кирпичный район расположился не так далеко от Убежища, где обитали призраки. Таня хотела приказать свернуть к старой котельной и навестить ребят, но вовремя спохватилась. Ей там не рады. Она поможет всем, только если будет делать, что должна. С тяжелым сердцем она отвернулась от выщербленной красной трубы, которая поднималась слева, как раз над Убежищем, и заставила себя смотреть прямо.

Найти Грязненький переулок оказалось сложнее. Люди указывали в разные стороны, и оказалось, что таких в Южном предместье целых пять.

— Тэсса, это бесполезно, — говорил жандарм, которого Мангон отправил вместе с Таней на поиски. — Давайте вернемся в город.

— Мы и так в городе, — злобно оскалилась Таня. — Смотри внимательно и запоминай, каким может быть Илибург.

— Здесь не безопасно.

— Поэтому ты со мной. Добрый день, вы не подскажете… — но прохожий, закутанный по уши в облезлую шубу, отшатнулся и поспешно перешёл на другую сторону улочки. — Ну вот, ты их пугаешь.

— Я жандарм. Пугать отребье — моя обязанность.

Тане захотелось дать ему по лбу, но она сдержалась и пошла дальше. Ни второй, ни третий встречный ничего им не подсказали, и только четвертый неопределенно кивнул вперёд и вправо, мол, вам туда.

Грязненький переулок проглотил их вместе со всеми звуками. Дома покосились, и крыши над головами почти смыкались, отчего слабому зимнему солнцу было трудно пробиться до земли. Снег здесь был высокий и грязный. На нём, словно украшения на уродливом торте, валялись очистки и нечистоты, и кривые протоптанные дорожки вели к кривым дверям.

— Фаруха? Фаруха!

Отсчитав второй справа дом, Таня бросилась к нему, утопая по колено в снегу, и жандарм не успел её остановить. Дверь едва подалась, натужно заскрипела, но открылась. Внутри оказалась всего одна комнатка, больше похожая на сарай, и было там едва ли теплее, чем на улице, но в центре было сложено кострище из камней, а в нём остались головешки и зола. В углу виднелась небольшая куча, куда были сложены скромные вещи: пара платьев, белье, миски и деревянная ложка.

Таня вышла из домика в самом скверном расположении духа и плотно прикрыла дверь.

— Ну что, тэссия? Поедем уже в Илибург, а?

— Помолчи! — отмахнулась Таня.

Она опоздала. Это было совершенно ясно. Кто-то обитал в этом сарайчике с земляным полом, но выжить в нём зимой, пусть и такой мягкой, как илибуржская, было невозможно. Таня вылезла на грязную тропинку, а потом и из переулка, осмотрелась. Она сама не понимала, насколько важным было для неё найти Фаруху и помочь ей, несчастной девчонке, которая когда-то спасла испуганную незнакомку без лишних вопросов. Нить за нитью Илибург что-то обрывал в её сердце, монотонно и безжалостно. Её слух уловил пение и смех, и звуки эти так не совпадали с внутренним самоощущением, что вызвали острый приступ раздражения.

Это были дети. Одетые кто как попало, они прыгали на заснеженной улочке кирпичного района и вопили какую-то то ли песенку, то ли считалочку. Они не знали иной жизни, сытой и благополучной, а были рады тому, что им доступно: погожий день, скромная, но теплая одежка и весёлая песенка. Взявшись за руки, они скакали, кто как горазд, и выкрикивали:

— Мы поймали! Мы поймали! Лапки зайчика устали!

— Замолчите, — попросила Таня, а потом закричала во все горло: — Заткнитесь!

Крик её полетел от дома к дому, раздробился, задрожал. Дети замерли. Обернулись. Из центра их круга показалась сначала лохматая голова, а потом в нём встал взрослый человек. Женщина в рваном пальто и перчатках без пальцев.

— Фаруха? — едва выдохнула Таня. Она сорвалась с места, подбежала ближе. — Фаруха, это ты?

Женщина склонила голову на бок, словно сова, задумалась.

— Что вы, тётенька, это зайчик! — сказала одна девочка.

— Сама ты зайчик, глупая! — одернул её мальчишка. — Это Безумная Клара.

— Тётенька, а зачем вы так кричали? — спросил кто-то третий.

Женщина склонила голову к другому плечу, а потом вдруг просияла, широко улыбнулась, и стало заметно, что за шесть лет она успела лишиться нескольких зубов.

— Фаруха, и верно! Меня звали так когда-то.

Таня облегченно и счастливо рассмеялась. Дети сначала замерли настороженно, а потом тоже разразились смехом и запрыгали.

— Тэссия? Мы точно эту женщину искали? Может, поищем другую? — тихо спросил жандарм.

Таня посмотрела на него, и у жандарма разом пропали все вопросы.

* * *

— А куда мы едем?

Фаруха сидела в экипаже, закутавшись в тёплое пальто с меховым воротом, и с выражением чистейшего восторга и доверчивости смотрела в окно. Мангон предлагал выделить им автомобиль, но Таня отказалась: машины всё ещё оставались невиданной роскошью, и в глуши, куда они ехали, вызвали бы только вопросы.

— Ты едешь домой, — ответила она, проглотив мерзкий ком в горле. — Тебя зовут Чада, ты помнишь?

— Чада, — повторила Фаруха, наклонив голову, словно совёнок. В её глазах плескалось весёлое безумие, и Тане от вида её становилось тоскливо. — Точно! Была такая девушка. Красивая. Она взяла мои украшения и моего мужа. Постой! У меня же никогда не было украшений…

Таня вздохнула, спрятала руки в карманы куртки и съежилась, как будто пытаясь скрыться от человеческой трагедии, что разворачивалась у неё на глазах. А Фаруха, как ни в чём ни бывало, продолжила смотреть в окно.

Экипаж въехал в земли Бенних, когда солнце уже клонилось к горизонту, а к деревне Тер-Эску подъезжали по темноте. Здесь было намного больше снега, чем в столице, и деревья стояли по обеим сторонам дороги, похожие на привидения. И дорога здесь была занесена сугробами, неровная, в самый раз для лошадей и экипажа с большими колесами, машина бы застряла в первом же сугробе.

Имение Мейеров представляло собой печальное зрелище. Наверняка раньше за подъездной аллеей ухаживали, и деревья смыкались верхушками, образуя длинный коридор. Сейчас же дорога проходила через неопрятный лесок, и в темноте нельзя было разглядеть былой красоты. Двухэтажный особняк выступал из ночи мрачным камнем. Свет горел в одном-единственном окне, отгороженном бордовыми шторами. Маленький огонёк посреди ледяной темноты.

Таня повернулась, чтобы подать руку Фарухе и помочь ей выбраться, и сердце её на мгновение замерло. Что-то изменилось в Фарухе, почти неуловимое, и в то же время очень важное. Из глаз пропал безумный блеск, зато поселились страх и безграничная грусть, а лицо стало хмурым.

— Ну же, — Таня улыбнулась, пытаясь подбодрить, — пошли.

Фаруха положила пальцы в её протянутую ладонь легко, почти изящно, и вышла из экипажа, придерживая платье. Она двигалась по заснеженной дорожке медленно, хотя снега было не так уж много, и с каждым шагом как будто трескалась и осыпалась заскорузлая корка, которой она покрылась в Илибурге. Фаруха смотрела вперед, на закрытую дверь, и в лице её появилось радостное ожидание.

— Постучишь? — спросила Таня, и та отрицательно махнула головой. Тогда Таня сама подняла и опустила стукало на дубовую дверь. Стук разорвал ночное спокойствие, но дом оставался молчалив. Тане пришлось напомнить о себе еще и еще, прежде чем за дверью послышались шаги и приглушенное бормотание.

— Ну кого еще принесло в такой час?

— Добрый вечер, дэстор! — нарочито бодро прокричала Таня. — Меня зовут Татана, я из Илибурга. Со мной Чада Мейер.

— Кто? Чада живёт в столице и дел с нами не имеет. Идите, откудова пришли.

Таня почувствовала, что незнакомец за дверью сейчас уйдет, и обрушила на неё кулак:

— Нет! Постойте. Нас здесь двое, две женщины. Просто посмотрите. Мы замерзли, устали и совершенно не опасны. Нельзя же не пустить Чаду домой!

Ответ поступил не сразу. Спустя бесконечно долгие минуты заскрипели засовы, и дверь наконец приоткрылась. Таня толкнула Фаруху в луч света, что упал из тёплой прихожей на крыльцо, чтобы её можно было рассмотреть.

— Дядюшка Мор! — вдруг проговорила Фаруха, и радость озарила её лицо.

За дверью оказался невысокий пожилой мужчина в опрятном костюме. Голова его была совсем седой, а спину согнули годы и усердный труд. Он сощурился, вглядываясь в лицо женщины.

— Чада, правда ты что ли? — наконец спросил он.

— Я, дядюшка Мор.

— Ты как-то скверно выглядишь для той, что жила в столице, — с подозрением протянул Мор.

— Жизнь со мной обошлась жестоко, дядюшка, — грустно улыбнулась Чада, демонстрируя отсутствующие зубы.

— Пропустите нас внутрь? Мы ехали целый день и сильно замерзли, — вклинилась Таня. — А мы вам всё расскажем.

Мор заколебался,а потом предупредил, наставив на них дрожащий палец:

— Если что, у меня есть ружьё.

— Мы это учтём, — с улыбкой пообещала Таня.

Чада прошла внутрь с той уверенностью, с которой люди входят в собственный дом. И пока её спутница крутила головой, она скинула с плеч пальто и не глядя повесила его на крючок, как будто проделывала это тысячу раз. Не дожидаясь приглашения, Чада прошла внутрь, мимолетно поглаживая стены, комоды и рамы картин кончиками пальцев.

— Эй, постойте, — возмутился было Мор, но Таня удержала его одним движением руки.

— Не мешайте. Она так долго возвращалась домой.

На втором этаже в большой комнате со старомодными обоями, большой кроватью с деревянными столбиками и пыльными коврами нашёлся ещё один обитатель поместья. Он сидел в глубоком кресле под горящим тверанью торшером и книгой в руках, однако не читал её, а уставился невидящим взглядом вперёд. В таком виде его и застала Чада, когда открыла дверь. Мужчина встрепенулся, книга упала на пол.

— Кто вы? Как вы сюда попали?

— Папа? — спросила Чада, и голос её дрожал от слёз. — Папочка, ты узнаешь меня?

— К-кто вы?

— Я… я же… — она вдруг запнулась, завращала глазами, в ужасе поднесла руки к лицу. — Я… не знаю.

Тут вперёд выступила Таня. Она осталась в обитой мехом курточке и высоких сапогах, которые оставляли мокрые следы.

— Она твоя дочь, бесчувственный ты урод. Та самая, которую ты оставил на улицах Илибурга и которая чудом там не сдохла, — Таня говорила, едва сдерживая гнев, ощущая кожей, как оживают под курткой хищные лилии. — Она вернулась домой. И если ты её прогонишь, видит Великая Матерь…

Но Конто Мейер и не думал её прогонять. Он скривился, от чего стал совсем не привлекательным, закрыл лицо руками и застонал. Таня не питала иллюзий: навряд ли его замучила совесть, скорее он ожидал новых проблем. Чада в тот же момент будто очнулась ото сна и бросилась к нему.

— Какой дурак… Влезть в такую авантюру! С чего я только решил, что всё обойдётся, — глухо говорил Конто…

Таню передернуло. Она не верила в раскаяние человека, который знал, что где-то на улице замерзает его дочь и ничего не сделал для того, чтобы помочь ей, но вполне верила, что ему себя жаль. А бедной Чаде и того хватит. Не любви, так тёплого крова и зависимости от неё брошенного старика.

— Ты здесь один? — Таня вытащила Мора за дверь и теперь спрашивала с него жестко и холодно.

— В основном да. Иногда внучка моя приходит, дом помогает убирать.

— А куда идёт доход от поместья? От полей и лесных угодий?

— Так это… Чаде Альбеску.

— Ну конечно, — выдохнула Таня. — Запоминай, Мор, как следует запоминай. Отныне доход поместья направляешь на содержание самого поместья. Как доберусь до Илибурга, вышлю вам письмо с печатью драконов. Там будет приказ и гарантии, что моё распоряжение не принесёт вам проблем. Та, кто зовётся Чадой Альбеску, вас более не побеспокоит. Найми слуг и главное — служанку Чаде. Если приедет проверка и увидит, что что-то из моих приказов не исполняется, я найду твоё ружье, затолкаю…

— Что вы, тэссия! — Мор испуганно отступил назад. — Всё в точности исполню!

— Смотри у меня! Я решила остаться в Илибурге и в ближайшие годы никуда не денусь, — «если меня не задушат мятежники», — и буду пристально за вами следить. Считайте Чаду подопечной Мангона. Я понятно объяснила?

Мор кивнул. Его редкие седые волосы отчего-то растрепались, и теперь маленькая голова выглядела нелепо.

— Ну что, Чада, пора прощаться? — с улыбкой спросила Таня, заглянув в комнату.

Чада сидела на коленях у кресла отца и успокаивала его. На ней было платье, которое ей выдала Таня, и когда она обернулась, в глазах её не было узнавания.

— Прошу прощения, а вы кто?

Сердце замерло. Таня сжала зубы. Что случилось? Разбилась ли Чада на много личностей, и сейчас перед ней та, что не знает Татану? Может быть, милая безумная Фаруха забилась в угол и никого не узнает? Или сознание просто захлопнуло дверь в прошлое, где были только ужасы, холод и голод? Таня тряхнула головой. Это было не важно.

— Меня зовут Татана. Я привезла вас домой.

Чада радостно улыбнулась.

— Ах, точно! Спасибо вам, Татана! Я должна вам денег?

— Нет, вы ничего мне не должны. Я, пожалуй, поеду.

— Но как же? На улице холод и ночь. Может быть вы останетесь?

Мор за спиной возмущенно крякнул. Он явно не был в восторге от внезапных гостей.

— Нет, мне пора возвращаться. А вы… берегите себя, хорошо?

— Конечно, — с готовностью ответила Чада. Она оставалась седой, лохматой, во рту не хватало зубов, но всё равно это больше не была Фаруха. И это было хорошо.

— Да пребудет с вами Великая Матерь, — сказала Таня и осенила себя священным кругом, а потом покинула поместье Мейеров.

На почтовой станции они с возницей сняли две комнаты и продолжили путь с утра, и всю обратную дорогу Татана вспоминала историю Чады-Фарухи, которая успела побыть и Кларой, и Матерь знает, кем ещё, и внутри всё сжималось от едкой смеси жалости и радости за неё. Ей бы очень хотелось, чтобы Чада её помнила, но это была небольшая плата за счастье.

* * *

Когда Таня вернулась в Илибург, всё, о чём она мечтала, была тёплая постель, пусть и в отвратительной розовой комнате. Долгая дорогая в тряском медлительном экипаже её измотали, мысли о Чаде истощили душу, и она чувствовала себя совершенно разбитой. Но девушка за стойкой окликнула Таню.

— Тэссия Гетик?

По легенде у Зены была другая фамилия, но она слишком устала, чтобы придираться.

— Да. Что-то случилось?

— Дэстор Мангон требует, чтобы вы по возвращении поднялись в зал Совета.

Таня потерла лоб, скрывая недоумение. Что случилось, что Мангон пожелал видеть её незамедлительно?

* * *

— Что-то случилось? Мятежи в городе? Как чувствует себя тэссия Мангон? — спросила она у девушки. Та смутилась, и Таня мысленно обругала себя. Неужели генерал Мангон будет вызывать какую-то девчонку из-за столь серьезных происшествий.

«Тебе нужно отдохнуть, Танька. Ты всё испортишь».

— В городе всё хорошо. Дэстор Мангон не просветил меня насчет предмета своей просьбы.

— Да, конечно. Извините. Мне подняться к нему завтра?

— Нет. Он сказал, что будет ждать вас, во сколько бы вы не приехали.

— Спасибо.

Это было скверно. Несмотря на всю ответственность, усталость, болезнь жены, Адриан сидел в зале Совета и ждал её, Таню. Дожидаясь лифт, она невольно стала прокручивать в голове события последних дней, думая, где она могла ошибиться. Сказала что-то лишнее Лекниру? И поэтому у Мангона теперь проблемы?

Звякнула стрелка лифта, заставив её подпрыгнуть. Лакей открыл решётку, пропуская Таню внутрь.

— Доброго вечера, тэссия.

Это был тот самый лакей, который в первый день провожал их с Денри к Совету. Какая ирония.

— Куда вас доставить, тэссия? — спросил он, когда молчание затянулось.

— Что? Ах, да. В зал советов.

Таня вышла из лифта и последовала за лакеем по коридору, устеленному красным ковром. Двери зала становились всё ближе. Именно за ними Таня пряталась, когда испугалась показываться на глаза Адриану. Как же это было давно.

Лакей приготовился стучать и спросил:

— Как вас представить?

Таня усмехнулась.

— В этом нет нужды. Меня ждут.

Она толкнула дверь и вошла внутрь.

Ночью зал Советов показался ей куда больше, чем в первый раз. Углы его прятались в темноте, и потому ощущение реальности несколько расплывалось. Посередине стоял всё тот же круглый стол с картой-диорамой в центре. За столом сидел Адриан, склонив голову к руке, и, казалось, дремал. Когда дверь открылась, он встрепенулся, и Таня сжала зубы, заставляя себя остаться на месте и молчать. Вид у него был печальный: глаза красные, обычно идеально убранные волосы свисают на лицо волнистыми прядями.

— Ты долго, — сказал он ледяным тоном.

— Только вернулась из деревни.

Адриан махнул рукой.

— Том, ты свободен.

Лакей поклонился и ушёл, деликатно прикрыв за собой дверь. Таня и Адриан остались одни в тёмном зале, полном чужих страшных тайн. Горела только настольная лампа, освещая правую сторону лица Мангона, отчего он казался мифическим двуликим сущестом. Что разозлило его? Что поселило в глазах бесконечное, безотчетное разочарование? Таня не знала.

— Адриан, я ужасно устала. Если ты хочешь меня убить, убей сразу, я хотя бы отдохну. Но стоять вот так и гадать, почему ты зол на меня, нет сил.

Мангон поднялся, медленно подошёл к ней. От него пахло отчаянием и виски. Он поднял левую руку, провел по Таниному плечу выше, к шее. Остановился. Немного сжал механические пальцы на шее. Наклонил голову, и чёрная прядь упала на лицо. Глаза светились жёлтым.

— Знаешь, что самое отвратительное? Даже если ты сейчас вынешь нож и медленно всадишь его мне в живот, я не смогу сделать тебе больно.

Таня смотрела на Адриана снизу вверх, боясь дышать. Кровь молотом стучала в артерии на шее, но он едва ли чувствовал это под мертвыми пальцами.

— У меня нет ножа.

— Как жаль, — он криво усмехнулся. — Ты бы сделала мне одолжение.

Таня схватила его за запястье, подалась вперёд.

— Адриан, какого беса происходит?

Он опустил к ней светящийся взгляд страшных глаз.

— Когда ты собиралась сказать?

Проклятье.

— Как долго ты хотела скрывать, что моя жена предала меня?

Желудок скрутило. Таня запрокинула голову, дернула себя за прядь.

— Денри. Раздави меня каток! — выкрикнула она по-русски и, вывернувшись, ударила кулаком об стол. Столу все было нипочем, а рука взорвалась болью. — Чертов умник!

— А мне стоило сказать ему спасибо, верно? Каким же глупцом я должен был выглядеть в его глазах.

Он горько хмыкнул. Таня посмотрела на Адриана. Видеть его раздавленным было невыносимо.

— Вот поэтому я тебе сразу не сказала! — воскликнула она. — Потому что это добило бы тебя. Я могла просто так взять и… Воткнуть чертов нож в гноящуюся рану. Понимаешь?

Он должен понять. Таня оставалась на месте, но всей душой тянулась к нему, мысленно умоляя вылезти из скорлупы своего горя и бесконечной усталости, чтобы услышать её. Адриан опустил голову, и волосы скрывали его лицо. Таня не выдержала, подошла ближе, взяла его лицо в ладони и заставила посмотреть на себя.

— Пожалуйста, услышь меня, — вкрадчиво проговорила она. — Мне нужно было немного времени, чтобы собраться с силами. Просто немного времени. Марисса шпионила за тобой годами, и пара дней для неё ничего бы не изменила. Но изменила бы для нас.

Адриан поморщился, но не заставил убрать руки.

— А теперь ты послушай меня. Всё, на чём держался мой мир, рушится. Я потерял Серый Кардинал, в городе бесчинствуют мятежники, Илирию треплют варвары с юга и псевдо-союзники с запада, моя семья умирает, а новый дракон явно намерен лишить меня власти. Как-то случилось так, что ты стала единственной, за кого я мог держаться. А потом этот мерзавец Денри говорит мне, что…

Он запнулся, подавившись словами. В зрачках Адриана плескались жидкий огонь и боль. И одиночество.

— У меня больше нет ничего. Ты это хотела услышать?

Бедное Танино сердце рвалось из груди. Ей казалось, ещё немного, и она захлебнётся в тоске, что затапливала грудь.

— Не смей говорить так! — прорычала она, сдерживая слёзы. — Я тебе не разрешаю!

— Прости?

— Да, именно! Я тебе не разрешаю, понял? Может, я зря сразу не пришла к тебе. Возможно. Я, видишь ли, считала Денри другом. Но не смей мне говорить, что ты больше не можешь опереться на меня.

— А я могу?

В выражении его лица появилось что-то злое, язвительное. Таня в бессилии уронила руки по швам.

— Мне было так сложно, — тихо проговорила она, — причинить боль человеку, которого я…

Таня вовремя замолчала. Прикусила внутреннюю сторону щеки, сдерживаясь. Нужно было молчать, весь их мир строился на недомолвках и негласных договоренностях, на намёках и миражах.

— Которого что?

Адриан подошёл ближе и положил руку ей на поясницу. От одного легкого касания пробежали мурашки вдоль позвоночника и свело низ живота.

— Не нужно, Адриан.

Грудь придавило камнем, который мешал дышать. Великая Матерь, что же с ней происходит?

— Татана, — короткая пауза. — Я тоже. Я люблю тебя.

Таня вскину испуганный взгляд. Он сказал. Принял решение за двоих, сам попрал все правила, бросил всё к её ногам. Грудь её поднималась и опускалась от прерывистого дыхания, а голова чуть кружилась от усталости и переживаний. Она замерла на мгновение на самом краю пропасти, насладилась болезненным удовольствием и прыгнула, умоляя, чтобы дракон её поймал.

Таня подалась вперёд, прижалась крепче. От сладкого предвкушения кололо затылок. Обняла шею Адриана и впилась в его губы своими губами. Мангон ответил быстро и пылко. Таня целовала его жадно, ненасытно, задыхаясь и едва не плача, запустив пальцы в черные волосы, вцепившись, словно боялась отпустить. Адриан обхватил её за талию, приподнимая над полом, и Таня обвила его бедра ногами. Он продолжал целовать не останавливаясь, быстро, требовательно, и комната плыла перед Таниными глазами. Повернулся, посадил Таню на стол, нетерпеливым движением сбросив на пол лампу. Вслед за ней полетел камзол. Таня дрожала в его руках, которые гладили и сжимали её истосковавшееся тело, стаскивали куртку, за ней шерстяную кофту, оставив между пальцами и кожей лишь тонкую преграду нижней шёлковой сорочки.

Таня приподнялась, потянулась к пуговицам его рубашки, но Адриан вдруг отстранился. В свете луны она видела, как лихорадочно горят его глаза, как блестят припухлые от поцелуев губы.

— Не нужно. Оставь. Там чешуя, — попросил он.

— Правда? — усмехнулась Таня. Она рванула ворот рубахи в сторону, оголяя шею, правую ключицу и плечо, усыпанное горячими чёрными чешуйками. Осторожно языком она провела от груди выше, с удовольствием ощущая их твердость, вдыхая запах кардамона и шалфея, и Адриан не смог сдержать стона. Добравшись до уха, Таня прошептала:

— Я люблю каждый сантиметр твоего тела. Я люблю тебя каждую секунду своей жизни.

Шаг в пропасть. Под ногами — горячая мгла, и Адриан летит туда вместе с ней. Он больше не сдерживается, дрожит и стонет, и ночь плавится вокруг, вспыхивает яркими огнями, и наслаждение становится таким всеобъемлющим, что кажется, его не вынести, не стерпеть. Цветы на руке распускаются, горят неистово, и Таня тоже горит, но держится за Адриана, и в тот миг она живёт и дышит только для него.

— Не отпускай меня…