Глава 18

ЛИНА

Зима сбежала из города внезапно, как застигнутый в чужом доме воришка. Наспех сгребла в мешок все, что попалось под руку — грязные облака, нудный мелкий дождик, пробирающую до костей сырость, завалявшиеся под кустами жасмина и роз клочки грязного снега — и была такова.

Проснувшись посреди ночи от сильного и ровного гула за окном, я улыбнулась и сбросила на пол тяжелое шерстяное одеяло. А потом прямо поверх пижамы накинула большую вышитую шаль из Чьяпаса и вышла на порог.

Здесь уже стояли, тесно прижавшись друг к другу, мама и Анна. Ни одна из нас не сказала ни слова. Повернувшись лицом к востоку, мы в молчании подставили лицо горячему ветру пустыни Мохаве.

Он заставит быстрее бежать древесные соки, согреет спящие в земле корни трав и цветов, разбудит поцелуем пчел и шмелей, ласково погладит попки бегущих по набережной спортсменок.

За воем ветра, за шелестом голых еще веток не слышно было легкой и мягкой поступи, но все мы знали: в Сонору входила весна. Последняя весна моего детства.

Это была чудесная весна. В моей душе раскрылись крылья большой птицы, и я вместе с ней парила над прогретым солнцем асфальтом, над молодой травкой, усеянной голубыми каплями примулы, над черепичными крышами Френч Картье и заросшим лишайником шифером Южного района. Каждое утро я просыпалась с ощущением полета и, казалось, могла дотянуться до облаков.

Я привыкла к поцелуям Роба, таким ласковым, и его объятиям, таким безопасным и теплым. Я знала, какой будет моя жизнь через пять, десять, двадцать лет. Лобо-дель-Валле был хорошим местом, чтобы растить детей, таких же голубоглазых, как Роб.

Профессор Суарес прислал мне письмо с подтверждением — моя работа о черных мумиях Чинчорро принесла мне победу в конкурсе и стипендию от Фонда Гуманитарных Исследований. Я знала, когда-нибудь я обязательно поеду в долину Камаронес, а пока мы с Робом планировали наше ближайшее будущее.

За прошедший год работы у Амнерис я скопила неожиданно солидную сумму. Тратить деньги на покупку машины я передумала. Лучше оплачу маленькую квартирку в Теночтитлане — наше первое с Робом совместное жилье.

В те дни я перестала бояться будущего, которое ждало меня на Девичьей скале. Я знала: все будет хорошо.

* * *

ВИЛД

Лина перестала заплетать косы и теперь закручивала волосы в большой шелковистый узел на затылке. Густые тяжелые пряди удерживались лишь двумя странными шпильками из зеленоватого металла, они венчались уродливыми птичьими головами с бирюзовыми глазами-бусинками.

Глядя на ее нежную шею и хрупкие плечи, невозможно было избавиться от картины: вот мои пальцы вытаскивают этих птиц, и закрученные жгутом тугие пряди змеями соскальзывают вниз по спине до самой поясницы.

С ней вообще случилась сказочная перемена. Куда-то исчезла маленькая скво, бесстрастная и молчаливая, и взамен нее явилась нежная и гордая сеньорита, носительница благородной крови кастильских идальго. Мне доводилось видеть таких девушек в семьях плантаторов в Халиско. Трудно сказать, чем они гордились больше — своими красавицами-дочерями, андалузскими лошадьми или посадками голубой агавы.

А главное — стал меняться ее запах. И чувствовал это не только я. Мануэль Хорхе, не скрываясь, втягивал в себя воздух, когда «случайно» встречал Лину в городе.

Его сбивчивые объяснения насчет нашей с ним животной сути мало прояснили картину моего детства. Ясно стало одно: тот старый койот, который пел надо мной на непонятном языке, что-то сделал с моим внутренним волком. Я смог стать сильнее и быстрее обычных людей, чуял запахи, видел в темноте и переставал чувствовать боль при виде крови, но ничему не радоваться и утратил доверие к миру.

Хотя, не все ли равно, по какой именно причине я ненавидел свою жизнь? Я был такой, какой есть, и изменить это было невозможно.

Так же, как вернуть холодное безразличие и спокойное равнодушие ко всему на свете. Я злился, и с каждым весенним днем мое беспокойство нарастало все больше.

Особенно бесил меня Роб. Он не отходил от Покахонтас ни на шаг, а в школьных коридорах и на улицах города не выпускал ее руки из своей ладони. Кажется, он даже сторожил ее около туалета, чертов идиот. С каждым днем мне все сильнее хотелось проделать в его голове дыру… размером с голову.

Почему все это происходило в моей жизни из-за этой маленькой девочки, тоненькой, как тростинка? Я уже не мог вспомнить причин нашей вражды, а она все продолжала меня наказывать — своим равнодушным взглядом, улыбкой, подаренной не мне, сиянием глаз, устремленных не на меня. Блять.

Моя жизнь катилась в тартарары, а на моих глазах причина всех моих бед строила планы на будущее с моим лучшим другом. Учеба в самом древнем городе Ацатля, общее жилье, общее одеяло, Рождество дома с семьей, текила в Гвадалахаре, белые пляжи Пуэрто-Эскондидо… все это ожидало не меня.

Маленькое зернышко, укрывшееся от ветра и солнечного зноя между камней, готовилось пустить корни и прорасти прекрасным цветком, но эта красота, этот покой были предназначен не мне.

Я ревновал, завидовал и мучился, как никогда в жизни. И у меня был всего один шанс изменить ситуацию в свою пользу. Поэтому, сцепив зубы, я ждал и терпел.

Последние двое суток почти не спал. Беспокойство и раздражение не отпускали ни на минуту. Что-то должно было случиться, оставалось лишь дождаться сигнала к действию. Вот почему когда мать Лины попросила отпуск на три дня, я отпустил ее, не раздумывая.

Кажется, у койотов намечался какой-то праздник… я ее не слушал. Просто знал: мое время пришло и надо быть готовым забрать Лину себе.

* * *

ЛИНА

Бабушка дала с собой новое одеяло с вытканными на нем радужными полосами и раскрашенную кармином и охрой флягу. Я положила ее на край одеяла рядом с чашей из дикой тыквы.

Завтра пейотль покажет мне мою будущую жизнь, и если маниту приведут сюда предназначенного мне мужчину, я разделю этот напиток с ним. Сегодня же я должна сосредоточиться и полностью отрешиться от всего случайного и незначительного, потому что мне предстоит принять самое важное решение в своей жизни. Я на перекрестке жизненных дорог, и должна буду решить, принять ли мне дары духов, и готова ли я заплатить за них полную цену.

«Думай о смысле, — сказала бабушка, — а слова придут сами. Смотри внутренним взором, и увидишь истинную суть вещей».

Я закрыла глаза и подняла лицо к розовеющему закатному небу. Постепенно ощущение своего тела растворилось в тепле последних солнечных лучей. Руки и ноги казались невероятно далекими, разум парил над землей, и нарисованные на моих опущенных веках совиные зрачки приобретали все большую зоркость.

Из Семи Пещер ты возник,

Из Семи Тайниковых Теней

Явил быстроглазый свой лик…

Предметы вокруг обретали четкость. Оказывается, я по-прежнему сидела на одеяле. Вот она, фляга с брачным напитком, сложенные для костра дрова, сумка с маисовыми лепешками и вяленой гуавой. Только голос звучал по-птичьи звонко и руки казались дремлющими на коленях змеями.

Ты сошел, сошел,

У тебя копье с шипом.

Из стеблей колючих

Сплел ты копье с острием.

Не сокрушается мое сердце,

Не боится своей судьбы.

Удивительно, я действительно слышала шаги. Кто-то поднимался вверх по тропе. Осыпались из-под ног мелкие камешки, треснула сухая ветка. Не знаю, когда я успела обернуться в сторону пришельца, но теперь видела, как медленно, словно струясь в потоках горячего воздуха, плыла ко мне высокая широкоплечая фигура. Лица мужчины разглядеть было невозможно — он весь был словно соткан из голубого пламени, жар которого ипугал и притягивал одновременно. Рядом со мной раздалось шипение, затем тихий треск, и я, не глядя, поняла, что сами собой вспыхнули и загорелись поленья в костре.

Но все же что-то в нем было неправильно. Приглядевшись я различила тонкую алую линию, словно отсекающую его голову от тела. Это из-за нее он так тяжело и хрипло дышит? Руки сами поднялись к широким плечам, затем пальцы нащупали на горле раскаленную проволоку. Металл подался легко, словно шелковая лента, разомкнулся и скользнул вниз, а я, не в силах отвести глаза, потянула мужчину к себе.

* * *

Солнечный свет щекотал нос, щека уже пылала от дневного жара, а я никак не могла решиться открыть глаза. Твердое плечо под головой ощущалось надежным и спокойным, моя рука, лежащая на мужской груди равномерно поднималась и опускалась в такт тихому дыханию. Все происходящее казалось бы мне правильным и закономерным, если бы не запах лежащего рядом человека.

Это был не Роб, от него никогда так не пахло. Привычный запах лимонника и морской свежести был почти полностью заглушен пряным дурманом и острой нотой опасности.

Была не была. Я медленно приоткрыла глаза и рванулась в безуспешной попытке вскочить на ноги. Из-под широких темных бровей на меня внимательно и напряженно смотрели сияющие расплавленным янтарем волчьи глаза. Джокер! Вилд ван Хорн!

Новая попытка освободиться отозвалась резкой болью. Только теперь я поняла, что несколько прядей моих волос опутывают его шею. Снова потянула, дернула и повалилась на спину.

— Уходи! Тебя не должно быть здесь!

Не обращая внимания на разбросанную вокруг одежду, ногами столкнула его с одеяла. Неожиданно легко Джокер перекувыркнулся в воздухе и встал, опираясь в камень скалы всеми четырьмя… лапами.

Передо мной стоял самый настоящий волк, большой и черный. Неужели Джокер смог снять проклятие колдуна? Или… я пошарила глазами по земле. Вот он, ошейник, это я сама, своими руками, сняла его вчера ночью.

Все еще не веря, уставилась на свои пальцы. Так и есть — тонкая красная полоса, слегка вздувшаяся, как от ожога. И несколько волдырей на ладонях. Да кто мы такие, что духи послали нам такую великую Силу? Дрожь пробежала по телу, и волк, словно чувствуя мое смятение, отозвался глухим рычанием.

Уже не рассуждая и не колеблясь, я бросилась к костру и выхватила из едва прихваченных пеплом углей, горящую головню. А потом, пока волк ничего не успел понять, упала на живот и провела между нами широкую черную полосу.

— Уходи. Это не наш выбор. Это духи играли с нами.

Волк рванулся вперед и всем телом ударился в невидимую стену. Потом еще и еще раз.

Накатывало отчаяние. Уже не справляясь с застилающими глаза слезами, я закричала:

— Это не настоящее! Наведенное! Обман! Я не принимаю. — Скулеж зверя перешел в отчаянный визг. — Вилд, это не наш выбор. Это зачем-то нужно нашим духам. Но я отказываюсь. Уходи.

Он ударился в стену так, что упал и несколько секунд не шевелился. А у меня вдруг заныло плечо. Уже подозревая самое страшное, я подняла руку и нащупала у основания шеи болезненно вспухший рубец. Его метка? Как я могла ночью ничего не почувствовать?

Волк смотрел на меня из-за предела, и я уже чувствовала, как тело само поднимается с земли, чтобы сделать первый шаг навстречу. Остаться на всю жизнь с ним? В темноте и безысходности? На положении прислуги? Обречь своих будущих детей на презрение и нелюбовь собственного отца?

Собрав остаток воли, я медленно потянулась к не потухшей еще головне и со всей силы отчаяния ткнула ею в болезненно пульсирующее место укуса. Волк взвыл так, словно это его я сейчас жгла, да еще каленым железом.

— Уходи, Вилд ван Хорн. — Горячий прилив шумел в ушах, унося остатки разума. — Больше ничего не будет.

Черный зверь повернулся и, тяжело припадая на переднюю лапу, похромал по тропе вниз.

Не знаю, сколько я пролежала, сжавшись в комок на одеяле. Боль никуда не уходила, но в голове прояснилось и страха больше не было. Главное, что пришло понимание: решать надо сейчас, иначе будет поздно.

Нельзя было безнаказанно ослушаться духов. Я приняла дары маниту, но отказалась выполнить их волю. Такое случалось и раньше в нашем племени и в соседних. Я слышала истории о наказании непокорных шаманов: как правило, духи забирают у них кого-нибудь из родственников.

Кого они захотят? Маму, сестру, бабушку? Я не могла отдать ни одну из них. Взяв с одеяла чашу, я вылила в нее весь свадебный напиток до последней капли. Вряд ли я выживу после такой дозы пайотля, но за свои проступки следовало отвечать самой. И я выпила все залпом.

Было уже все равно, что меня найдут на этом одеяле голой, растрепанной, испачканной в собственной крови. Я разжала пальцы и словно откуда-то издалека услышала стук чаши о камень, потом легла на одело и, подогнув под себя ноги, свернулась в тесный клубок. Мы с сестрой спали так в детстве, когда зимой у мамы не хватало денег, чтобы заплатить за отопление.

Постепенно откуда-то начали наплывать новые звуки. Сначала это была быстрая капель. Странно, весь снег здесь давно растаял. Может быть, звук падающей воды принес откуда-то ветер? Это он вдруг зашумел в зарослях тростника? Хотя, откуда тут взяться прибрежным травам?

Перезвон капель сменился серебристым журчанием, и я поняла: все идет правильно. Река, что уносит наши жизни в страну духов была где-то совсем близко. Жаль, что я не увижу ее, только почувствую холодное прикосновение тумана.

Так и не решившись открыть глаза, я нашарила на груди нефритовую бусину, мою находку с Колдовского рынка, и сжала ее в кулаке. По крайней мере, я смогу расплатиться с тем, кто первым подаст мне руку на том берегу.

Может быть, мое тело настолько онемело, что утратило способность отличать тепло от холода, или похоронные песни лгали, но мне вдруг стало тепло. Я снова был маленькой девочкой, которую мама, закутав в одеяло, укачивала на руках. На место страха пришло спокойствие и ощущение уюта. Я чувствовала, как плыву над землей, и знала, что меня не уронят. Тихий голос напевал в такт равномерному покачиванию:

… я слушаю реку призраков

И плачу о моих братьях,

Зовущих сквозь ветер…

Вот только мне самой плакать вовсе не хотелось. Что такое срок человеческой жизни, когда ты сидишь у костра перед белым шатром? Пролетит, и не заметишь. Скоро, скоро я увижу отца и деда, а потом к нам придут мама с моей сестрой. Разлуки нет и смерти нет. Тот, кто это знает, не боится умирать.

Когда я в следующий раз открыла глаза, ни отца ни дедушки рядом не было. Только горячая бусина, все так же зажатая в руке. Только бабушкино одеяло, в которое я, оказывается, была плотно завернута, как кусок курицы в маисовую лепешку. Чуть дальше лежала пустая фляга и моя одежда. Костер давно погас, даже угли остыли.

Заранее морщась от ожидания боли в обожженных руках, я осторожно выпросталась из одеяла и с изумлением уставилась на свои пальцы. Розовые, гладкие, как у младенца ладошки. Исчез даже старый шрам у основания указательного пальца. Боясь поверить своим глазам, судорожно ощупала плечо и шею. Тоже чисто. Метка исчезла, как будто ее и не было.

Наверное, духи решили подшутить надо мной, потому что с моего тела исчезли не только рисунки — даже родинки. Кожа сияла, словно заново отполированная бронзовая пластина — гладкая, безупречная, без единого изъяна.

Я родилась заново.