Глава 33

ВИЛД

Лина не позволила мне ни вымыться ни пожрать. Сразу с Ведьминого Круга потащила в госпиталь:

— Тебе надо успеть попрощаться с матерью.

Я слушался ее беспрекословно, такой уж сегодня был день. Медсестра странно покосилась на бурые разводы у меня на руках и ключицах, но мне было плевать, так что я не потрудился застегнуть рубашку на три верхних пуговицы.

Лина вошла в палату вместе со мной и остановилась в ногах больничной койки, глядя на тело моей матери, опутанное паутиной трубок. Знаю, некоторые люди испытывают отвращение при виде беспомощного тела с дыхательной трубкой во рту и катетером, спускающимся из-под одеяла к пластиковому пакету с фекалиями. Или страх, если у них хватает воображения представить себя самого на больничной койке. Но лицо Лины не выражало ничего, кроме нежности, словно она смотрела на спящего ребенка. Я не мог решить, была ли то смелость или искреннее, очищенное от малейших примесей эгоизма, сострадание.

Затем ее глаза поднялись выше. Теперь она смотрела прямо перед собой, на кого-то стоящего напротив за изголовьем кровати.

— Вы можете уйти, Элис. Теперь он справится.

Руки матери мелко задрожали, словно она только и ожидала этих слов, и тут же раздался пронзительный писк приборов. Я успел взять маму за руку и держал ее секунд пять, прежде чем в палату ворвалась бригада реаниматоров с дефибриллятором и еще кучей приборов на тележке.

— Как ты думаешь, у них получится?

Мы снова сидели в том самом маленьком кафе на пятом этаже. Лина держала свой стаканчик с какао обеими руками, словно всерьез пыталась решить, пить ей эту коричневую бурду или нет.

— Нет. Она уже ушла. Она вообще не хотела оставаться в Лобо-дель-Валле. Скорее всего, упокоится сразу, раз ничего больше ее здесь не держит.

В этих словах звучало странное утешение. Впервые за много лет — наверное, вообще за всю жизнь — Элис ван Хорн Гловер обрела свободу и сама распоряжалась своей судьбой. В таком случае я рад за тебя, мама.

Я едва дождался окончания сочувственной речи врача, чтобы наконец свалить отсюда. Наверное, он счел меня конченым ублюдком, когда я кивнул ему, деловито пожал протянутую руку и быстро пошел в сторону лифта, крепко держа Лину за локоть.

Все долги были выплачены, по крайней мере здесь, и я торопился вернуться к жизни. Глядя на стоящую рядом со мной девушку, я мог думать только о том, что и так упустил слишком большой кусок этой самой жизни.

— К черту!

Я нажал кнопку «стоп» и толкнул Лину к стене. От нее все еще пахло нашей первой ночью. Запахи наших с ней соков, смешавшиеся на ее золотистой коже, действовали на меня, как кровь на акулу.

Когда мои ладони наполнились чем-то тяжелым и горячим, она забилась в моих руках, как рыбка:

— Джокер, не смей. Только не здесь.

Ну, хорошо хоть, что мне не отказывали в продолжении вообще.

— Почему? — Оторваться от нее было невозможно.

— Потому что так нельзя. Это неправильно.

Я с трудом переставил сначала одну руку, затем другую на стенку лифта. Такова уж была Лина. Можно забрать девушку из церкви, но не церковь из девушки. Мне достался единственный экземпляр человеческого существа, меряющего свои поступки по шкале от «неправильно» до «хорошо». А еще она знала слова «честность», «порядочность», «справедливость», что было чертовский неудобно для меня, но придется как-то с этим жить.

В качестве вознаграждения за послушание я позволил себе поцеловать ее — долго, мучительно медленно, изнывая от предвкушения того, что скоро обязательно случится между нами.

В конце концов, хороший длинный поцелуй может оказаться лучше быстрого секса. Я обеими руками оттолкнулся от стены и сделал шаг назад. Лифт снова поехал вниз.

Прежде чем сесть в машину, Лина строго предупредила меня:

— И не здесь. Джокер, мы едем домой.

Точно. Мы едем домой, и как можно скорее.

Хорошо, что она заговорила и отвлекла меня от грешных мыслей, иначе в Логово я вошел бы уже с разорванной молнией на штанах.

— Это был хороший поцелуй.

— Рад, что тебе понравилось, милая. У меня еще много таких в запасе.

Она немного поерзала на сиденье и спросила:

— А раньше ты мысленно целовал меня так?

— И так и множеством других способов. Но вместо меня ты целовалась с ним.

Лина снова замолчала, и теперь я точно знал, о ком она думает. О Робе. Конечно, он обязательно явится на похороны моей матери. И увидит ее.

Я знал, что Роб все еще считает ее сукой за тот побег. А заодно и всех остальных женщин. Может быть, в своей до сих пор не прошедшей злости он находит оправдание тому, что не упускает случая сунуть свою сосиску в первый же свободный горшочек. А может быть, нанесенная Линой рана, действительно не зажила до сих пор.

Вернее, рана, нанесенная моей рукой.

Я смотрел, как Лина раздевается в полумраке моей спальни, и уже не торопился схватить и пометить ее тело. Внезапно я осознал странную вещь. Впервые в жизни я хотел что-то, не связанное с деньгами, карьерой и местью отчиму. Вернее, кого-то. Я хотел Лину. Я не хотел разговаривать с ней о жизни. Я не хотел узнавать ее лучше. Я просто хотел забрать ее себе всю. Любую. Со всем, что она в себе несла.

Она стояла посреди комнаты в чем мать родила, вся золотистая, как спелый персик, без единой белой полоски от купальника, и смотрела как я медленно приближаюсь к ней. Я не хотел набрасываться на нее, как маньяк. Вернее, очень даже хотел. Только боялся напугать.

Когда я уже готов был протянуть к ней руки, ее ладонь уперлась мне в грудь и заставила остановиться:

— Извинись, — сказала она.

— За что?

— За то, что оскорблял меня в школе. Обращался со мной, как с грязью. За то, что на десять лет лишил меня моей семьи.

— Я прошу прощения за все то, что сделал с тобой в юности. Но теперь я вырос, и постараюсь искупить каждую свою ошибку. Теперь твоя очередь. Извиняйся.

— За что?

— За то, что была так горда. За то, что никогда ни о чем не просила. За то, что не дала мне шанса извиниться раньше.

— Извини, что не помешала твоей глупой голове взять верх над сердцем.

Я опустился на колени и прижался лицом к темному пушку внизу живота.

* * *

ЛИНА

После безумно суматошных, безумно страшных, безумно счастливых первых дней в Лобо-дель-Валле наступила неделя тишины. Тело Элис ван Хорн Говард, накачанное формалином, лежало в похоронном бюро. Сама она то ли бродила неизвестно где, то ли действительно решила упокоиться, не дожидаясь, пока ее гроб спустят в семейный мраморный склеп и оставят там в тишине и темноте.

Алфредо сказал, что такое поведение очень необычно для леди. Обычно покойницы интересуются тем, кто и какими словами провожает их в последний путь, в чем приходят на похороны их подружки и все такое.

— Хотя после того скандала, когда законная жена адвоката Хосе Баэса явилась на его похороны в красном платье и несколько раз пыталась прорваться к гробу, чтобы плюнуть ему в лицо, ничего по настоящему интересного больше не происходило.

— За что это она его так?

— За дело, дорогая моя. Учитывая, сколько внебрачных детей наплодил ее благоверный, от оставленного им состояния ей достались только рожки да ножки. Собственно, с тех пор в Лобо-дель-Валле и завелась традиция не оглашать завещания до дня похорон.

Итак, до момента, когда станет окончательно известна судьба империи ван Хорнов и обещанных койотам земель, оставалась неделя. Весь день Вилд был занят с бухгалтерами и юристами «Ван Хорн Мобил», которые сновали по Логову, как стаи термитов, так что я предпочитала проводить все свободное время со своей семьей.

Зато поздно вечером я возвращалась обратно, туда, где сразу же за порогом меня подхватывали горячие сильные руки, чтобы стремительно переместить в спальню на втором этаже. Душ, постель, диван у окна, комод в углу, ковер на полу гардеробной, затем снова постель, и, наконец, совершенно опустошенная и надежно спеленутая руками и ногами Джокера, я засыпала у него под боком. До утра он лежал неподвижно и тихо, уткнувшись носом в мои волосы, словно и во сне не мог надышаться мной.

Тем временем в город съезжались представители самых старых и богатых семей Соноры. В долине вот-вот должен был появиться новый хозяин, и никто не хотел пропустить это знаменательное событие.

На улицах Френч Картье было не протолкнуться от дорогих автомобилей, по вечерам в ресторанах на набережной Баттери публика безжалостно слепила друг друга бриллиантами в запонках и на лебединых шеях. Даже в магазине, с которым Анна сотрудничала последние пять лет вся ее коллекция была до последней нитки раскуплена под снисходительное «забавно», «о, это что-то новенькое» и «пожалуй, возьму для дочери».

Желая избежать всей этой суеты, я отсиживалась в Южном районе у мамы и не знала, что в Лобо-дель-Валле приехал Робин Келли, пока он собственной персоной не объявился на крыльце нашего дома.

Я закончила вымешивать тесто для шоколадного бисквита и, прежде чем перелить его в доставшуюся еще от бабушки форму, сунула палец в густую сметанообразную массу. Отлично. Перца в самую меру. В последние дни я сыпала перец — острый чили, душистый кайенский, сладкую паприку — в любое тесто, за которое бралась. Определенно, Вилд ван Хорн наполнил мою жизнь новым вкусом.

О том, что скоро все это закончится, я старалась не думать.

В дверь позвонили.

— Я открою, — Анна прошлепала босыми ногами по нашему узкому коридорчику.

За звуком открываемого замка последовала довольно долгая пауза. Ни о чем не беспокоясь, я поставила форму в заранее разогретую печь и заметила на часах время. Когда Анна открывала дверь вот в таком виде — в коротко обрезанных джинсах, широкой, открывающей одно плечо, майке и с перекинутой на плечо гривой спутанных волос — посетители-мужчины зависали минуты на две, не меньше. Даже наш почтальон так и не смог привыкнуть к этому душераздирающему зрелищу. Хоть и старался заходить почаще. Наверное, тренировался.

— Лина, это к тебе. — Крикнула из коридора Анна. — Твой бывший. Впускать?

Сердце ухнуло в живот. Я готовилась ко встрече с Робом, но не ожидала, что это случится так внезапно.

Робу шло быть богатым и успешным. Красивый, веселый и жизнерадостный парень из моей юности превратился в мужчину, устоять перед которым смогла бы только парализованная мумия. Уверена, что все остальные женщины совали ему свои сердца в карман пачками.

Правда, его несколько портили покрасневшие глаза под набрякшими веками. И трехдневная щетина. И еще ему хорошо было бы постричься. Вчера.

И все же он улыбался той самой самоуверенной улыбкой я-здесь-самый-крутой, с которой, кажется, все Горячие стволы явились на свет из утробы матери.

— Входи, Роб, — пригласила я.

Анна посторонилась, затем пожала плечами и ушла в дом. Молчание затягивалось. Он тупо пялился на домотканые коврики. На большой шкаф из цельного дуба, который Анна откопала на какой-то гаражной распродаже, очистила от бесчисленных слоев масляной краски, а потом декорировала обойными гвоздиками и расписала кечуанскими узорами. На охранные талисманы.

Я гордо подняла подбородок. Если Робу не нравился дом моей семьи, то его никто сюда, собственно, и не звал. Наконец, он перевел взгляд на меня:

— Здравствуй, Лина.

Нужно было следить за бисквитом в духовке, поэтому я отвела Роба на кухню. А еще нужно было заполнить чем-то невыносимо затянувшуюся паузу.

— Приготовить тебе шоколад?

Он посмотрел на меня ошеломленно, а потом вдруг улыбнулся, как когда-то в юности, смешно морща нос.

— Спасибо.

Уфф, значит, мебель сегодня ломать не будут? Хорошо.

Когда не знаешь, с чего начать разговор — начинай с главного. Баюкая свою чашку в руках, я с искренним сожалением смотрела в лицо Роба:

— Я должна была извиниться перед тобой. Но врать я не хотела, а сказать правду не могла.

Желваки на его челюсти зашевелились, словно он пытался прожевать мои слова. Затем спросил:

— Это было связано с Джокером?

Конечно. Это еще как было связано с Джокером. Я молча кивнула.

— Так ты поэтому теперь с ним?

— Он меня нанял, Роб. А потом все завертелось и… вот.

Я беспомощно развела руки. Кто бы мне самой объяснил, как я оказалась в постели ван Хорна, и почему с такой тоской и болью думаю о времени, когда мне придется ее покинуть.

— И сколько он тебе заплатил? — В голосе Роба нарастала обида. — Думаешь, я дал бы тебе меньше?

— Ни крейцера. — Я говорила чистую правду. — Но скоро он заплатит. И это будет стоить дороже денег.

Похоже, говорить загадками Робу надоело.

— Я его убью, — пообещал он чашке с шоколадом.

Согласна, мужчины имеют право выяснять отношение с помощью кулаков, и женщинам не стоит в это вмешиваться. И все же я попросила:

— Дай ему шанс объясниться. Все-таки меня ты знал меньше года, а с ним дружишь больше десяти лет.

Роб был хорошим парнем. Моим первым парнем. Но теперь я понимала, что не стоило ему тогда становиться между мной и Джокером.

По коридору прошлепали босые ноги, и в кухню вошла Анна. Она не потрудилась ни сменить старую майку ни нанести хоть каплю макияжа на лицо ради красавца-миллионера. Она даже ни разу не взглянула на Роба.

Зато его лицо мгновенно приняло так знакомое мне выражение туповатого восторга. Эй, почтальон, парни Южного района и половина мужского населения Лобо-дель-Валле, принимайте новичка. В вашем клубе пополнение. Вот только где, спрашивается, были его глаза десять лет назад. И все последующие десять лет.

— Лина, твой бисквит благоухает на весь дом. — Она достала из шкафа стакан и налила себе воды. — Когда мы будем его есть?

— Скоро, — пообещала я. — Кстати, Роб, не хочешь попробовать мою выпечку?

Возврата к прошлому не было, но мы могли хотя бы попытаться стать друзьями.

— Ээээ… — нерешительно протянул он, с надеждой глядя на Анну.

Пожалуйста, Анна, безмолвно попросила я сестру. Немного доброты тебя не убьет. Бесполезно я надеялась на альтруизм сестры. Когда дело касалось сладкого, она была беспощадна.

— Он же совсем маленький, — с плохо скрытым возмущением возразила та. — Нам и самим может не хватить.

А потом, так ни разу и не взглянув на Роба, выплыла из кухни. Одного намека оказалось достаточно. Роб вскочил со стула, распрощался и — о чудо! — даже чмокнул меня в щечку на прощание.

Слегка отодвинув занавеску на окне, я наблюдала, как он идет через садик к калитке, перед которой был припаркован блестящий черный мерседес. По пути он успел обернуться на наши окна раз пять, не меньше.

А, может, Анна и права. Не хватало нам в доме еще одной жертвы ее гуманизма. Пусть богатые мальчики гуляют с богатыми девочками.

И еще: пожалуй, сегодня вечером я в Логово не вернусь.