Глава 7

ЛИНА

— До какого часа ты занята в пятницу? — Поинтересовался Алфредо, скользя по воздуху рядом со мной.

Я изо всех сил крутила педали велосипеда, а он перемещался по воздуху, даже не давая себе труда перебирать ногами.

— В пятницу я работаю до понедельника, — уныло ответила я.

Как и предсказывал Алфредо, все четыре мисс Ленорман так плотно взяли меня в оборот, что лишний раз вздохнуть времени не было. Зато появились деньги. В результате, я стала финансово помогать маме и даже начала откладывать деньги на машину. А еще смогла наконец позволить себе занятия на скалодроме, причем не в одном из городков-спутников, где селились люди малоимущие, а в роскошном спорткомплексе Лобо-дель-Валле. Все оставшееся от учебы и спорта время было целиком и полностью посвящено корпорации «Ленорман и Ко».

— Жаль. Хотел пригласить тебя на «Голубого Ангела» (12).

— Того самого, с Марлен Дитрих?

Марлен была особой слабостью Алфредо. Один «Шанхайский экспресс» мы вместе посмотрели трижды. Сколько раз он видел его до меня, Алфредо так и не признался.

— Если хочешь, приходи сегодня вечером к ведьмам. Ожидается настоящая драма. Эмилия Уайт наконец согласилась встретиться со своей кузиной.

— О!

Действительно «О!». Больше добавить было нечего. После того, как покойный старик Арчер через Амнерис признался своей вдове, где при жизни спрятал заначку — деньги, которые годами копил на покупку маленькой яхты, клиенты повалили толпой. Я только успевала бегать по кладбищам, разыскивая внезапно востребованных родственниками покойников.

Эмилия Уайт скончалась в возрасте пятидесяти двух лет, оставив после себя безутешного мужа с огромными долгами и немалых размеров шкатулку с фамильными драгоценностями. Ее кузина Летиция Уайт, ничего не знавшая о долгах и прекрасно осведомленная о содержимом шкатулки, поспешила утешить вдовца и закрепить их союз браком. Так что после свадьбы ей крайне неприятно было узнать, что долги существуют и вряд ли будут выплачены, а драгоценности из шкатулки исчезли и разыскать их не представляется возможным. Вот такая история.

Все бы так и закончилось, если бы Летиция не взяла себе за правило раз в неделю приходить на Роузхилл, чтобы, стоя перед могилой, Эмилии, от души обругать покойную. В конце концов, терпение Эмилии лопнуло. Развязка должна была произойти сегодня вечером.

— Приглашаешь меня послушать кошачий концерт? — Призрак с сомнением покачал головой. — Нет уж. Я тогда лучше прогуляюсь в Санта-Монику. Говорят, там сгорел винный магазин.

* * *

Как ни крути, а у последнего года обучения в старшей школе были свои плюсы. Наконец я освободилась от математики, физики и химии и сосредоточилась на литературе, истории и языках. Неплохо шли гальский и кастильский, вероятно Сила подарила мне замечательную память. Но самые заметные успехи я делала в алеманском. И тут нельзя было не признать заслуг фрау Шеннеберг, замечательной учительницы, которую разыскал мне Алфредо на седьмой аллее в восточной части Роузхилл.

Выслушав мой вариант перевода стихотворения «Сердце» алеманского поэта Гете, старушка прослезилась и назвала меня meinkostbaresKind (13). Сейчас мне предстояло прочитать его перед классом.

Кажется, получилось действительно неплохо.

Сердце, сердце, что случилось,

Что смутило жизнь твою?

Жизнью новой ты забилось,

Я тебя не узнаю.

Как и ожидалось, гламурные кисы щебетали между собой и листали фото в телефонах, украшенных стразами. С дальних парт доносилось не громкое, но вполне отчетливое «прохожу на базу» и «не налажай с пасами». Как всегда, на меня смотрели только два человека — Роб Келли и Джокер ван Хорн.

Я понизила голос и подключила нотки, с которыми пела молитву Авенхаи:

Все прошло, чем ты пылало,

Что любило и желало,

Весь покой, любовь к труду, -

Как попало ты в беду?

Парни на задних рядах замолчали, а Джокер скрестил руки на груди и еще мрачнее уставился на меня.

Ах, смотрите, ах, спасите, -

Вкруг плутовки, сам не свой,

На чудесной тонкой нити

Я пляшу едва живой.

Кто-то шикнул на Хили с ее подружками. Они надулись, но замолчали.

Жить в плену, в волшебной клетке,

Быть под башмаком кокетки, -

Как позор такой снести?

Ах, пусти, любовь, пусти!

Фух, все. Я посмотрела на учительницу. Она ободряюще улыбалась.

— По-моему, замечательно. Кто-нибудь хочет высказаться?

Руку подняла Хили:

— Неплохо. — И ехидно добавила: — Для прислуги.

Я и бровью не повела. Просто надо помнить, что некоторые люди — дуры.

За два месяца учебы в школе ко мне привыкли и уже не удивлялись ни костяным амулетам в косах, ни бахроме на сумке, ни расшитой радужными узорами джинсовке. Те, кто раньше пытался меня унизить, теперь делали вид, что не замечают. Те, кто считал прибабахнутой, теперь пытались копировать мой стиль, здоровались в коридорах школы и присаживались за мой стол за обедом, чтобы поболтать.

Одна Хили Холбрук никак не могла отказаться от первоначальной тактики. Возможно, она считала своей миссией изгнание нечистых из рая, к которому можно было причаститься лишь через обладание дизайнерским платьем, многочасовым умерщвлением плоти в кресле салона красоты и ежедневными медитациями на новые сумочки в витринах на Родео-драйв.

Осторожнее выбирайте свои маски, говорил мой дед, потому что в конечном счете мы становимся теми, кем притворялись. У Хили Холбрук по меркам Добо-дель-Валле было все. Не хватало одного, самого главного — Вилда ван Хорна, и это отравляло ее жизнь денно и нощно.

Зато на периферии моего зрения Джокер маячил постоянно. Однажды я заметила его даже на Бьютик-стрит, хотя, что он мог там делать, непонятно. Я твердо держала свое обещание: не разговаривать, не видеть, не слышать.

Сегодня он сам решил нарушить молчание. Джокер небрежно поднял указательный палец — он даже с учителями разговаривал, как с официантами.

— Мы слушаем тебя, ван Хорн.

— Здесь не передана основная идея стихотворения, а значит, задача не выполнена.

— И в чем же эта идея?

— В том, что поэт на самом деле не хочет расстаться со своим пленом.

Кажется, учительница обиделась за меня:

— Возможно, у тебя получилось лучше. Прочитай нам свой вариант.

Если кто-то надеялся, что Джокер может отступить, то напрасно. Вставать он не стал. Просто откинулся на спинку стула, вытянул свои длинные ноги так, что они скрылись под впереди стоящим стулом и завел руки за голову.

Ты во власти дивной силы

Этой юной красоты,

Взгляд, и ласковый и милый,

Непрестанно ловишь ты.

Захочу я с ней расстаться,

Убежать, чтоб не встречаться, -

Ноги сами, рад — не рад,

Ах, несут меня назад.

Это было больше, чем хорошо. В классе стояла мертвая тишина.

И меня на нити тонкой,

Что никак мне не порвать,

Держит юная девчонка,

И безволен я опять:

Должен жить в очарованье,

Под ее попал влиянье —

Перемены впереди.

Ах, любовь, освободи.

Кажется, у учительницы запотели очки.

Обхватив себя руками, я пыталась успокоить бьющуюся в груди большую птицу. Вот-вот она сломает мне ребра. Как это возможно? Такое признание невозможно расчислить холодным разумом. Значит, где-то есть девушка, к которой этот угрюмый и злой парень может испытывать нечто похожее на любовь?

Я чувствовала себя оглушенной неожиданным открытием. Но меня быстро вернули в реальность несколькими холодными словами:

— Покахонтас, ты неплохо поиграла со словами, но подлинного чувства не передала. Так что занимайся тем, что у тебя получается действительно хорошо… пеки печенье.

В последнее время над такими шутками хихикала только Хили с подружками. Ладно, мне осталось продержаться шесть месяцев.

* * *

Продержаться я смогла только до конца занятий.

Из шкафчика на меня вывалился поток мусора: использованные салфетки, пакетики от чипсов, банки из-под колы, даже упаковки от презервативов. Зато ни сумки, ни учебников, ни личных вещей — ничего, кроме тетрадей, что были у меня в руках. Ну, что ж, надо признать — один несомненный талант у меня точно был. Я умела бесить идиотов.

И они в очередной раз напомнили, кто я такая и откуда. Как-будто я могла это забыть. Но взамен мне оставили кое-что полезное: след, тяжелый, почти материальный от густого запаха туберозы, амбры и мускуса.

След оборвался у ног Джокера ван Хорна, стоявшего у стены двухэтажной пристройки, последние лет двести использовавшейся в качестве подсобного помещения. Моя сумка валялась на земле около его сапог, а на плече у него висела тесно прижавшаяся Хили Холбрук. Ее запах пропитал его насквозь.

То, что он держал в руках заставило меня задохнуться от гнева. Рысий коготь, сердолик и старая бирюза, связанные двадцатью узлами — амулет, который поможет маленькому Чарли Вудмену навсегда позабыть о лекарствах, ингаляторе и прогонит черного человека, приходящего перед рассветом, чтобы сесть ему на грудь.

Я подняла сумку, а потом выпрямилась и протянула руку к амулету. Джокер, не сводя с меня взгляда поднял его чуть выше. Хили наблюдала за нами с жадным любопытством. Я стояла молча, ожидая, когда коготь на шнурке опустится в мою ладонь.

— Попроси, Покахонтас, — негромко приказал Джокер. — Просто попроси… — и еще тише: — … что угодно.

Я по-прежнему смотрела ему за плечо. Пусть ему принадлежат семьдесят крейцеров в каждом далере, что обращается в Соноре, а у меня нет ничего, я, несмотря ни на что, выполняла свое обещание: не видеть, не замечать, не разговаривать.

Зато он не побрезговал использованной туалетной бумагой, чтобы заставить меня выпрашивать у него вещь, что и так была моей собственностью. Наверное, все презрение, которое я чувствовала в тот момент, отразилось на моем лице, потому что Джокер вмиг поджал губы, отвернулся и резким движением закинул амулет на крышу подсобки.

Я повернулась, чтобы обойти его.

— Теперь иди просить ключ у уборщика, раз такая гордая, — хихикнула за моей спиной Хили.

Я ни разу за два месяца не ответила на грубость этой дурочки, даже не намекнула, что наслышана о той опиумной дыре на улицей красных фонарей во Фриско, где появилась на свет ее мамаша, так теперь гордящаяся своей псевдоголубой кровью. А ведь все четыре мисс Ленорман, знавшие все обо всех жителях Лобо-дель-Валле на семь поколений вглубь времен, не скупились на подробности. В том числе и о подправленной дате в свидетельстве о рождении, позволяющей считать Хили рожденной в законном браке.

Но есть последний предел для отступления, за который невозможно, просто некуда поставить ногу.

Я подошла вплотную к стене и медленно провела по ней кончиками пальцев. Старый кирпич, местами выщербленный, с выкрошившимися от времени швами. Пожарную лестницу сняли из-за подростков, что повадились пить на крыше, а потом головой вниз спускаться на землю, минуя металлические ступени. На ее месте остались необрезанные штыри меньше дюйма длиной, но мне этого было вполне достаточно.

Вот мой подъем по совершенно гладкой стене уж точно показался бы подозрительным.

Я уронила сумку на землю, сверху на нее упала моя куртка и широкая клетчатая рубашка. Рядом пристроились кеды. Оставшись в джинсах-джоггерах и белой майке с узкими бретелями, я вытянула руку вверх и зафиксировала пальцы в трещине между двумя рядами кирпича. Помогая босыми пальцами ног, подтянулась, затем толкнула тело выше.

Полностью сосредоточившись на подъеме, я уже не отвлекалась на голоса внизу и очнулась только, когда плотная тень упала сверху на мое лицо и плечи.

Перегнувшаяся через парапет крыши широкоплечая фигура протягивала мне руку.

— Держись, Лина.

(12)«Голубой ангел» — фильм с участием Марлен Дитрих

(13) meinkostbaresKind — мое драгоценное дитя