Глава 27

Молодой регистратор по имени Витька не ездил с нами на гору Чугуш, поэтому очень старается втюхать мне еще одно задание.

- У нас четверка альпинистов: немцы и австрийцы, - бежит, перепрыгивая через перекопанные грядки Витька, называя непроизносимые имена и размахивая помятыми бумажками, - попытались совершить восхождение и застряли в той расщелине, помните?

Останавливаюсь, поправляя лямку дорожной сумки, едва сдерживаюсь, чтобы не послать его куда подальше.

- У меня выходной, - говорю спокойно, - я только с горы слез, на другую не полезу. Сказано, что два дня для всех.

Это перебор, мы трое суток были на горе. Я стою на тропинке, а ноги Витьки вязнут в земле. Не знаю, зачем он туда забрался. Слышу лай собаки, оборачиваемся одновременно, на тропинке возле моего дома появляется Пашка. Собака крутится вокруг, задорно виляя хвостом, теплые лапы толкают меня в спину. Смеюсь, присаживаясь на корточки, глажу животное за ухом.

Словно почувствовав в моем заместителе своего спасителя, Витька бросается к нему:

- У нас четверка альпинистов…

- А ну брысь отсюда! – прикрикивает на него Пашка, вызывая у меня приступ смеха, вдобавок на него лает собака.

Бедный Витька пятится, топчется в блестящей, жирной грязи, заваливаясь в самую глубокую рытвину. Перестаем смеяться только тогда, когда он исчезает из виду.

- Куда ты опять собрался? – косится на мою сумку друг.

- Что за мания выгуливать собаку возле моего дома? – разворачиваюсь к калитке, ветер треплет волосы, пытаясь убрать в хвост на затылке, приглаживаю непослушные пряди.

Друг пожимает плечами, а я закатываю глаза, когда его собака задирает ногу возле любимой вишни моей матери.

- Верну ее обратно!

- Ты же еле на ногах держишься.

- В поезде посплю.

- А если она не согласится? Нельзя просто взять человека, вырвать из его привычной жизни и посадить в свой дом, потому что тебе хорошо с ним в постели. Дай ей шанс решить самой, осознать.

Какое-то время мы смотрим друг на друга, в волосах Павла застревает несколько сухих листьев, а я разворачиваюсь к калитке.

- Согласится. Что будет, если не отрабатывать месяц?

- Ну технически это не отработка, просто предупреждаешь за месяц, что хочешь уволиться, - без лишних пояснений понимает меня друг.

- А что, если она уволится сразу? – тру уставшие глаза, отяжелелые веки.

- Ничего, поскольку соглашение не достигнуто. Либо расторгать контракт по "виновным" статьям для работодателя, либо по дисциплинарным для работника. Впендюлят ей запись в трудовую, да и все, правда потом на работу никуда не возьмут, а так ничего страшного.

Его сарказм мне понятен, иду дальше, на вокзал.

Сразу после Чугуш нам дали выходные, потому что физически выдержать такую нагрузку очень сложно. Дело не только в том, что я соскучился, привык и не могу, а самое главное не хочу, чтобы Полина жила в каком-то другом месте, меня беспокоит Егорозвон. Каким-то шестым чувством я подозреваю, что он не отступится. Выпив два граненых стакана чая в романтичных металлических подстаканниках, я прогуливаюсь по вагону, слушаю храп соседа и с трудом избавляюсь от излишнего внимания проводницы. Погружаюсь в глубокий сон под равномерный стук колес о рельсы, ещё не зная, что за Полиной уже присматривают.

В общей сложности она сходила на работу всего один день, после чего приехал я, чтобы забрать обратно. Добравшись до места, я вхожу в арку, через перекрытие дугообразной формы уже виднеется подъезд Полины, когда из тачки, припаркованной возле входа, выходят двое. Я чувствую, что за мной наблюдают, по коже пробегает неприятный холодок. Егоразвона среди них нет, но, несмотря на тонированные стекла, я уверен, что это он сидит за рулём.

Они делают все правильно: ждут пока я дойду до середины темного сквозного проема, нападают сзади, пытаются оглушить и обездвижить, но не учитывают одного, что если жертва гораздо умнее и сильнее, то даже в лежачем положении она способна схватить за ногу и уронить, больно ударив об асфальт. Готов поспорить, что слышу, как ломается копчик у одного и трещат ребра у другого. Мне велят оставить Полину в покое и забыть её имя. А я плюю и вытираю ботинки о траву, так всегда приходится делать, если наступил в дерьмо.

Скинув с плеч рюкзак, я направляюсь к тачке. Машина резко стартует с места. Трусливый ублюдок. Я не вижу лица, но больше, чем уверен, что это он. Губу они мне все-таки разбили, поэтому я вытираю лицо рукавом куртки, и подымаюсь на нужный этаж. О том, что еду, я сообщил заранее, голос Полины звенел, как колокольчик – это радует.

- Глеб, что... с тобой? – протягивает ко мне руки, испугавшись небольшой трещины на губе, а я проверяю свою челюсть, пересчитывая зубы.

Раздумывая над тем, что произошло, я сурово смотрю в зеркало старомодной вешалки в коридоре, оценивая ущерб. Разувшись, слегка отодвигаю девушку в сторону, захожу в ванную, раздеваюсь, включаю воду и залажу под душ. Губа почти не болит, сущая безделица, неприятность. Тщательно намыливаюсь, смывая дорожную грязь.

Полина заходит в ванную комнату следом за мной и, прислонившись к косяку, держит в руках полотенце, не думая отворачиваться, а я не планирую прятаться, даже шторкой не прикрываюсь. Она жадно меня разглядывает, в глазах загораются ненасытные искорки. Я уже знаю, что будет дальше. Моюсь очень быстро, забираю из рук махровую тряпку с синими разводами и, не отводя глаз от девушки, медленно вытираю влажное тело. С волос все ещё стекает вода. Полина дышит чаще, ее зрачки расширяются, а пухлые губки распахиваются в заманчивом приглашении.

Дикая злость перемешивается с желанием обладать, сделать своей. Моя, никому не отдам. Никакой Егорозвон ее не получит. Резко разворачиваю лицом к стене, тяну с плеч шелковую розовую ткань, не удосужившись развязать пояс халата. Полина взвизгивает, но явно от удовольствия. Хорошо, что она не ходила в таком наряде у меня дома, а то я озверел бы окончательно. И когда я успел так соскучиться?

Хрупкая девушка кажется еще меньше в моих наглых загребущих руках, пояс мешает снять халат полностью, а горячие руки уже живут своей жизнью: мнут грудь, теребят соски. Полина стонет, закрыв глаза от наслаждения. Податливая, нежная, трепетная, моя. Провожу языком по шее. Оставляя грудь в покое, глажу бархатную кожу, целую спину, спускаясь по линии позвоночника.

- Мне сказали, что я должен от тебя отказаться, - глажу круглые ягодицы, буквально втирая ладонь в кожу.

Щека Полины прижата к запотевшей от пара керамической плитке, услышав мою последнюю фразу она вздрагивает, открывает глаза, пугается. Видимо, сопоставив мой помятый вид и то, что я сказал, пытается повернуться, но я держу чересчур крепко. Стягиваю трусики вниз, несколько настойчивых движений пальцами, тех, что сводят ее с ума, заставляя извиваться от желания, и я направляю себя внутрь. Глубоко, до самого основания, так, что из моей груди вырывается стон наслаждения. Больше она не будет вдали от меня, она нужна мне постоянно.

- Подожди, что? - пытается сосредоточиться Полина.

Но ее слова превращаются во всхлипы удовольствия. Мои уверенные толчки зачаровывают нас обоих. Темы любых разговоров становятся неважными, когда наши тела так сладко соединяются.

Но я соскучился, хочу видеть ее всю. Отпускаю Полину, но лишь на секунду, чтобы улечься на пол, сжать по-собственнически запястье, потянуть на себя. Она улыбается, послушно усаживаясь на меня сверху. Сдираю с нее чертов халат, который мешает рассмотреть мою девушку. Она ловко подпрыгивает, а я тяну пряди белоснежных волос, трогаю подбородок, шею, двумя руками сжимая грудь. Красивая, какая же красивая. Приподымаюсь, чтобы укусить набухшие розовые соски, облизать, пососать один, затем другой. Не могу сдержать свою страсть, грубо сжимаю ягодицы, начиная жёстко вторить ее движениям, нестерпимо, резко и твердо вколачиваясь в ее девичье тело. Полина запрокидывает голову, внезапно начинает биться в экстазе, подталкивая и меня к финишу. Этого я не ожидал, моя горячая девочка скучала не меньше, завелась слишком сильно и теперь дрожит от блаженства.

Уткнувшись в теплое плечо, крепко сжимаю ее в объятьях:

- Собирайся, мы прямо сейчас возвращаемся домой.

- Глеб, но…

Ее растерянность мне не нравится.

Я тосковала, мне очень хотелось увидеть своего сурового спасателя, мужчину, рядом с которым ничего не страшно. Скучала по всему, что оставила в горах. Воздух от которого кружится голова. Самое синее небо из тех, что я видела. Деревья, что невозможно обнять двумя руками и горы, от вида которых замирает сердце. Всего несколько дней прошло, а я уже не знала куда себя деть. Как будто забыла там частичку сердца. Бывают такие места, где чувствуешь себя дома, в гармонии с самим собой. Мне нравились узкие тропинки, блестящие озера и сточенные водой камни, через которые приходится перепрыгивать. Как только вернулась из горной местности, сразу ощутила острую нехватку свободы.

Завязываю халат и медленно вхожу на кухню. Добираюсь до стола, от переизбытка чувств едва держусь на ногах. Эта встреча вышла страстной, толкаю ногой пакет, в который небрежно запихнуты свежие букеты. За спиной слышу звон ремня, звук закрывающейся молнии, шелест ткани, мой спасатель одевается. Сердце бьется, как запертая в клетке птица.

Я не знала, как лучше поступить, если бы только Глеб был дома, мы бы решили все по-человечески. Не собиралась уезжать навсегда, думала  вернуться к ним со Стешей в выходные. Но он не дождался, все сделал по-своему. Мой командир. От этой мысли тепло сладкой карамелью струится по телу. Как же будоражат эти темные глаза, густые волосы, приятный мужской аромат, он вьется вокруг меня, окутывая соблазнительной дымкой, лишая здравомыслия. От воспоминаний того, что произошло только что в ванной все тело вибрирует. Я сажусь за стол, наполняя стаканы ярко-оранжевой жидкостью свежевыжатого сока, врачи советовали мне употреблять как можно больше витамина С, вот я и мучаю апельсины. Протягиваю ему блестящее стекло. Глеб садится напротив, собирая волосы в хвостик на макушке, как я люблю. Он все еще голый по пояс, не могу перестать любоваться темными птицами, что летят на его груди.

Сразу же после  моего возвращения, на пороге появился первый букет. Это были хризантемы, не слишком дорого, но объемно и довольно эффектно. Потом были розы, снова хризантемы, дурацкие гвоздики и еще какие-то цветы с синими колокольчиками. В мусорное ведро букеты не помещались, пришлось завести специальный пакет, а один из пучков я выкинула через окно, когда заметила машину Егора. Я очень рада, что Глеб приехал не только потому что я соскучилась. Я откровенно боюсь своего бывшего парня.

Кто-то напал на Глеба и это все из-за меня, а у него ведь дочь. Вчера, ближе к вечеру, Егор уселся под мою входную дверь, умоляя открыть. Просил прощения за то, что попытался сделать в горах, говорил о любви и о том, что сходит с ума, не может ни есть, ни спать. Я тысячу раз сказала, чтобы уходил, есть другой мужчина, но он как будто оглох, отупел и сошел с ума одновременно.

- Не хочешь ехать? – сурово смотрит на меня спасатель, на лбу появляется знакомая морщина, он то ли спрашивает, то ли утверждает, - не желаешь быть со мной и Стешей?

- Хочу, - говорю то, что чувствую, не думая ни секунды, глядя прямо на него.

При воспоминании о том, как мы жили втроем в его доме, хотя отношений между нами еще не было, мне становится тепло и уютно. Да, я хочу, чтобы они были рядом. Я пока боюсь давать название тому, что испытываю к этому высокому смелому мужчине, уж очень сильно обожглась совсем недавно, но мне определенно хорошо, когда он рядом.

Но как же моя работа, моя жизнь? Хотя какая собственно жизнь? Эта старая квартира, магазин за углом? Работа? В горах меня тоже ждут детишки, к которым, кстати, я успела привязаться. Мой спасатель подтаскивает стул, садится рядом со мной, притягивая к себе на грудь, кладу голову на его плечо, не замечаю, как начинаю нежиться в мужских объятьях. Как же приятно, когда он вот так прижимает меня к своему сильному телу.

- У меня мало времени, - он оглядывается по сторонам, хмурится, глядя на свалку в углу, - это что за монумент?

Имеет в виду букеты, небрежно брошенные в кучу.

- Я не очень хочу выходить из квартиры.

Его взгляд становится острым, как клинок ножа, я физически ощущаю его злость. Он, конечно, догадался чьих это рук дело.

- Вот же упрямый говнюк. И как ты собиралась ходить на работу? По крышам прыгать?

- Он два раза наведывался к моим родителям, - проглатываю застрявшую в горле слюну, - мать от него в восторге, отец спокоен, держится в стороне, он сложно сходится с людьми, но мать просто как сдурела, уговаривает меня дать ему шанс. Она говорит, что не верит, будто у Егорки есть жена и дети, что ты что-то перепутал.

- Я? - загадочно приподымает бровь, потирая бороду.

Подходит к куче и подбрасывает цветы ногой, пакеты шуршат, лепестки летят в разные стороны.

- Да, он рассказал ей, что меня глупую и безмозглую окрутил мужик гораздо старше.

Ловлю его взгляд, карие глаза вспыхивают усмешкой, собственная фраза вызывают улыбку, когда я вот так вот смотрю на него, кожу странно покалывает. Глеб хитро щурится, взгляд гуляет по мне, я начинаю чувствовать дискомфорт, не могу это объяснить, он словно гипнотизирует. Кто-нибудь спасите меня от моего спасателя.

- Значит, я тебя окрутил? – подходит к стулу, на котором я сижу.

Задираю голову, чтобы видеть его лицо, а он берет мой подбородок, шершавым пальцем проводит по нижней губе. Непроизвольно, языком касаюсь подушечки мужского пальца. Вижу, что ему нравится, как напрягаются скулы, расширяются зрачки. Жмурюсь, наслаждаясь его близостью. Я не открываю глаз, жду прикосновения. Хочу поцелуя, мечтаю о горячих губах, о его жёсткой бороде на своем лице. Губы пересыхают от желания, трепещут. Почти ощущаю, как именно это будет. Мой спасатель целуется так же, как спасает людей: решительно, жёстко, так, что внутри все обрывается. В ванной он меня не поцеловал, возможно его беспокоит разбитая губа. Становится стыдно за свой эгоизм. Но я очень хочу глубокого и жадного поцелуя.

Когда я разлепляю ресницы, вижу довольную ухмылку и скрещенные на голой груди руки.

- В следующий раз я поцелую тебя в горах, возможно не только в губы. Собирайся, - без проблем читает он мои мысли, опуская на землю.

- Но? – я недовольно хмурюсь, хочется по-детски топнуть ногой, а Глеб, мать его Дмитриевич, направляется к шифоньеру, доставая мою сумку.

- Я не могу уехать, а если из-за своей сумасшедшей любви, он что-нибудь сделает с моими родителями? Он уже напал на тебя.

Но Глеб, как будто не слышит, он бесцеремонно раскрывает дверцы. Одна наклоняется, стукаясь об пол, частично отваливаясь.

- Все спасатели такие невоспитанные и наглые? - отбираю у него вещи, запихивая обратно, впрочем, он не слишком расстраивается и толкает в сумку другие штаны.

- Он тебя не любит, - говорит сосредоточено, сгребая вещи в кучу с полок.

- Не то, чтобы меня это очень волновало, но с чего ты взял?

- Когда у любимого человека появляется кто-то другой - это похоже на разрыв аорты, - подносит он палец к виску, - в голове перемыкает, что-то бесконечно пульсирует внутри, хочется реветь, рвать и метать, грызть деревья и зарываться башкой в землю...

От его слов мне становится не по себе. Слишком много чувств для сурового спасателя. Это его «у любимого человека появляется кто-то другой», как будто основано на реальных событиях. Опускаю голову, мне почему-то неприятно, ревную к чему-то незримому.

- А уж точно не дарить цветы мешками и любезничать с родителями.

- Все переживают по-своему.

Спасатель ухмыляется, добираясь до моего нижнего белья. Тонкие кружевные трусики, состоящие из трех кусочков красной полупрозрачной ткани, в его руках смотрятся еще меньше, отбираю укладывая обратно. Качаю головой, а он подмигивает мне.

- В горах, все будет в горах.

Снова раскрывает шкаф, продолжая складывать вещи. Злюсь из-за того, что он делает вид, будто это нужно только мне, но слова все равно горячат кровь.

- Он ко мне не ревнует, а должен. Тут что-то не так. Я ему просто мешаю вернуть тебя на прежнее место.

- А это с чего ты взял? – теперь моя очередь скрещивать руки на груди.

- Потому что, если мужик ревнует и бесится из-за соперника, он набьет ему морду сам, вымещая накопившуюся злость, а не посылает двух дебилоидов.

- Ну это ты знаешь ли про нормальных мужиков говоришь.

- А зачем же ты такого выбрала? – проходит мимо меня, легонько толкая плечом, так глядя при этом, что хочется удавиться от стыда.

Злюсь, что он попрекает меня Егором. Понимаю, что вела себя глупо, безрассудно и наивно, даже не узнала его фамилии прежде, чем поперлась на гору. И из-за того, что я связалась черт знает с кем, теперь вынуждена сидеть дома. Подозреваю, что спасатель ревнует, меня точно так же  убивает мысль, что совсем недавно он трахал Жанну. От картинок, что сами собой рождаются в мозгу, я говорю гадости:

- Ну прости, папочка, в следующей раз я с тобой обязательно посоветуюсь.

- Не дерзи, Полина, следующего раза не будет, - грозно оборачиваясь, он указывает на посуду, - это твое или было здесь? У нас полно посуды, не думаю, что нам это понадобится.

Стоя на пороге кухни съемной квартиры, внутри меня борются два чувства. С одной стороны ужасно возмущает, что он разговаривает со мной, как с ребенком. А с другой... Эта его власть надо мной, желание все контролировать, сила и упрямый, непробиваемый характер - настолько по-мужски, ужасно возбуждает. Ведь это то, что делает его таким, какой он есть: ни на кого не похожим, настоящим профессионалом, мастером своего дела. Не даром же Павел сказал, что он из них самый лучший. Не представляю, чтобы Егор полез ради кого-то на гору, даже если ему заплатят за это вдвое больше.

- Эй, Глеб Дмитриевич, ты меня часом со Стешей не перепутал? – сержусь, наблюдая за тем, как он чисто интуитивно выбирает именно мою посуду.

- Скажи спасибо, что я тебя не отшлепал, - поворачивается, хитро улыбаясь, дерзко смотрит чернющими глазами, намекая на то, что было на кухне моего домика в горах, не говорит, а хрипит, делая паузы между словами, - ой, я ведь уже.

Мои щеки вспыхивают алым цветом, убегаю с кухни, подхожу к окну, дышу тяжело и громко, разглядывая улицу. Не замечаю, когда Глеб приближается, вздрагиваю, он убирает волосы, чуть отодвигая ворот халата, его губы касаются кожи, посасывая, целуя мое плечо, ямочку, где шея переходит в плечо.

- Прости, я зверею, когда речь заходит о нем. Не могу поверить, что он все еще таскается за тобой.

Оборачиваюсь к своему спасателю, руками обхватываю крепкую мужскую шею, моментально прощаю, а он улыбается. Становлюсь на носочки, наши лбы соприкасаются, губы совсем близко.

- Я не буду тебя целовать, иначе ты не вернешься на гору, - смеется он, а мне так хочется почувствовать его губы на своих.

- Еще раз прикоснешься к моей шее подобным образом, - хихикаю, - и я поеду за тобой куда угодно.

- Тебе понравилось?

- Очень...

Он громко вздыхает, а я облизываюсь, прокручивая в памяти приятное ощущение.

- Теперь, когда я сложил все твои вещи...

- Ты имел в виду, свалил все мои вещи в кучу?

Он смеется, выпуская меня из объятий, становится холодно.

- Теперь мне нужен твой компьютер, малыш, есть одно очень важное дело.