Глава 34

Я совсем обленился. Если раньше я подымался по будильнику, собирался и всех в КСП гонял за опоздания, то теперь Полине приходится вытягивать из постели нас обоих.

Понятия не имею, как все эти годы любил спать в одиночестве, считал, что не высыпаюсь рядом с другим человеком. Возле тёплого тела моей хрупкой женщины спится слаще. Если до этого утреннее возбуждение приходилось запихивать куда подальше, то теперь я мучаю Полину поцелуями, пока она не убегает от меня с криками, что ей пора идти готовить завтрак. Иногда под утро к нам приходит Стеша и приходится вести себя прилично. В КСП считаю часы до конца рабочего дня. Хочется скорее к своим девочкам, заниматься какой-нибудь ерундой и смотреть какую-нибудь чушь.

Сегодня Стеша заснула рано, я наблюдаю за тем, как Полина моет посуду, беспрерывно трогая шею.

- Болит?

- Ага, продуло наверное, - мокрые руки оставляют на шее пенку от жидкости для мытья посуды.

- Надо что-то делать с детским садом, скоро развалится, сифонит со всех дыр, ребят пошлю, чтобы маломальский ремонт сделали.

Приближаясь к ней, вытираю белую пену, заставляя положить тарелку в раковину.

- А кто посуду будет мыть, Глеб Дмитриевич? - разворачивается ко мне Полина.

- Потом домоешь, - целую в губы, прижимая низом живота к столешнице, - я не люблю это.

Полина смеется:

- Я помню ту огромную кучу, что была здесь, когда я впервые пришла, - убирает она прилипшие к моим губам волосы.

- Идём со мной, - беру её за руку, веду за собой, усаживая на кровать.

Захожу в ванную комнату за детским маслом, что осталось от Стеши.

Освобождаю ее шею, заставляя наклонить голову вниз. Уверенной рукой делаю несколько движений.

- Так легче?

- Да, спасибо, - мычит Полина, закрывая глаза.

Кровать скрипит, когда я меняю позу, а Полина слегка ведет плечами. Продолжаю массажировать больное место. Полина собрала волосы на затылке, и шея открыта для моего доступа. Но чем больше я помогаю Полине избавиться от болевого спазма, прикасаясь к нежной молочной девичьей коже, тем ощутимее понимаю, что мои руки непроизвольно скользят ниже. Она для меня, как спиртное. Прикоснулся, стало весело, тепло, приятно и пошло – поехало.

Я стягиваю халат чуть ниже и теперь массирую плечи. Масло блестит на коже.

Пальцы легко скользят по телу.

- Ох, сколько у вас талантов, Глеб Дмитриевич? - стонет Полина от моих настойчивых движений.

Но я уже не слышу её, стягивая халат с плеч, оголяю спину, расстёгивая застежку бюстгальтера.

- Ложись.

Укладываю свою девушку на живот, разминая спину, наливая ещё больше масла. Бреду пальцами по тонкой нити позвоночника, бокам, сжимаю талию. Халат остаётся на поясе, я разминаю лопатки, снова плечи, предплечья, ее изящные руки намазываю маслом до тонкого запястья, тру ладошки, переплетая наши пальцы, и снова возвращаюсь к спине. Массирую поясницу, как бы случайно запуская руку чуть ниже, но не трогаю заманчивую округлость, массажирую только спину. Полина дышит совсем тихо, боясь пошевелиться. Я растираю кожу сбоку, там, где прижата к кровати грудь, но почти не трогаю её, дразнясь.

Ещё несколько скользящих движений по низу спины, и ткань халата спускается, открывая сладкую попку, стягиваю трусики, наливая ещё масла. Разминаю ягодицы, как бы ненароком сползая вниз, но не задевая заманчивого места между ног. Отсюда шикарный вид, но я держусь из последних сил. Руки двигаются по бедрам к икрам, Полина уже не скрывает стонов. Честно говоря, на массаж это уже не похоже. В моих движениях читается желание, я трогаю лодыжки, стопы, массирую между пальчиками ног.

- Я сейчас сойду с ума, - стонет Полина, а я лишь молча улыбаюсь в ответ.

Только начал её мучить. Сейчас будет самое интересное. Руки ползут по икрам, бедрам и ягодицам, по внутренней стороне, ненароком задевая её между ног, пальцы снова скользят, но не ласкают. Любовное движения вперемежку с сильными сжатиями, ещё одно незаметное касание. Едва дотрагиваюсь, но ей хватает, знаю, о чем она мечтает, что бы я гладил там, но я ещё не наигрался. Полина слегка приподымает попку, но я не ведусь на приглашение.

- Перевернись, - командую лизнув ушную раковину, наматывая ее хвост на руку, тяну за него, заставляя безропотно выгнуть спину. Ее губы приоткрываются, она послушно выполняет. И прежде, чем она укладывается на спину, тяну за волосы еще раз.

Я снова начинаю с плеч, массирую живот, наливаю масло в пупок, тягучие капли растекаются по коже, растираю складские изгибы от вида которых я тверд, как  камень. Снова трогаю бедра, кружу по коленям, икрам, пальчикам ног и стопам, массирую руки, предплечья и плечи, нарочно обхожу стороной грудь и лобок. Полина открывает глаза, смотрит затуманенным взглядом. Она хочет меня, как и я ее.

Но я продолжаю разминать её тело. Сжалившись, массирую грудь, разминая соски, медленно намазываю их маслом, пропуская сквозь пальцы, пощипывая и покручивая. Полина закатывает глаза от удовольствия. Одна грудь, потом вторая, медленно, тщательно, волнообразными движениями. Полина приподымается, бесстыже раздвигая ноги, она хочет почувствовать меня внутри себя. Это уже очевидно.

- Лежи, - приказываю, - не двигайся.

Она послушно опускается обратно, сползаю по животу, оставляя масляные полоски, кружу вокруг пупка, ниже, к развилке ног, наконец туда, где ей хочется больше всего. Вверх - вниз, вверх-вниз: поглаживая, растирая, разминания и вибрируя. Шлепок и Полина вскрикивает. Это длится целую вечность. Долго, мучительно, сладко. Внутреннюю сторону бёдер и снова туда. Одной рукой глажу её, а другой неосознанно стягиваю штаны, бесцеремонно накрывая её собой и врываясь до самого основания.

Полина пачкает меня маслом, из ее груди вырывается вздох облегчения, смазанный всхлипами, наши тела скользят друг по другу, даря невыносимое ощущение. Беру ее молча, жестко и грубо, потому что сдерживаться уже невозможно. Мое тяжелое мужское тело и её нежное блестящие женственное, перемазанное маслом, податливое и трепетное. Ничего более горячего в моей жизни никогда не было.

* * *

Осенью начинается спад туристического сезона. Народу становится меньше, а с ним понижается количество чрезвычайных происшествий в горах. Это радует. Ноябрь — самый непредсказуемый осенний месяц в отношении погоды. Так что не стоит удивляться, что в след за теплыми солнечными деньками погода вдруг преподнесет дождливые и пасмурные дни. На небе начинают собираться серые, низко плывущие свинцовые тучи – предвестники затяжных дождей, продолжающихся целыми сутками. Черные мокрые ветви деревьев почти лишились листвы, а сохранившиеся бурые и сморщенные листья еле держатся на сухих черешках. А в горах в это время уже значительные снегопады. Смотрю в окно, задумавшись. Снежная шапка спускается все ниже, вместе с ней спускаются кабаны, волки и лисы. Скоро начнут бегать охотники.

- Глеб, мать твою, Дмитриевич, ты слышишь меня? Я говорю машина не заводится, карбюратор сдох, если сейчас случится ЧП на ковре самолёте полетим? – кричит мне на ухо Павел.

- А Михалыч где? – лениво поворачиваюсь к своему заместителю.

До конца смены остается чуть больше получаса, надеюсь ничего не произойдет и удастся пойти домой к моим девочкам.

- Слушай, Глебыч, хватит витать в облаках. Я тебе до этого сказал где он. Напился твой Михалыч.

- Ладно, я сейчас сам посмотрю, - встаю с места, еще раз взглянув на часы, - скорее всего это связано с перебоями в системе подачи топлива.

Набрасываю куртку, холодный ветер треплет волосы. Зеваю, привычный недосып уже не беспокоит. Открываю капот, ныряя в мир замасленных деталей.

Пашка садится за руль, включая зажигание. Сосредотачиваясь на работе, морщусь, хотя боковым зрением замечаю Витьку, который бежит, размахивая руками, не обращаю на это внимания. Двигатель на холостом ходу работает нестабильно или регулярно глохнет.

- Детский сад горит! – орет мой подчинённый. – Помогите мне!

Не понимаю и не хочу понимать, о чем он. Услышав эти слова, дергаюсь, сильно ударяясь головой о крышку капота.

- Стеша! – хриплю в голос, ноги тяжелеют, срываюсь с места, бегу в нужном направлении.

Пашка кидается за мной.

- Нет! – орет Витька. – Детей она выкинула через окно, там Полина! Балка упала, вход перегородила.

Ужас сковывает, меняя привычные движения. Я же профессионал, я же делал это сотню раз. Добираюсь до дымящего домика, как бешеный пес кидаюсь на дверь. Не соображаю, что делаю. Рыдающая стайка детей у дерева, копается в песке, бессмысленно блуждая по кругу.

- Нет, - рычу, совершая еще одну безуспешную попытку выбить дверь.

- Стой! Плечо сломаешь, что ты творишь? - толкает меня Пашка, хватая конец бревна, которое откуда-то тащит Витька, - главное правило помнишь? Никогда не спасать своих!

Не знаю откуда начался пожар. Столько раз видела это в кино, слышала в новостях, но даже не представляла, как быстро огонь захватывает здание. Это случилось за считанные минуты. Мне страшно, очень страшно, хочется орать и впасть в истерику, но главное спасти детей, которых мне доверили родители. Тушить я ничего не могу, у меня нет на это времени.

Дети паникуют, плачут и боятся точно так же, как и взрослые, а в такой ситуации и вовсе отказываются слушаться, забиваясь в угол, истошно кричат. Дверь заклинило, замок открыть не получается, возможно из-за температуры. Я не знаю. Я швыряю стул в окно, стараясь сбить все стекла, чтобы они не порезались.  Поймать и перетащить десять человек к проему, каждый из которых весит от пятнадцати до двадцати килограмм, занятие не из простых. Как только вытаскиваю одного, остальные разбегаются, прячась туда, откуда достать их сложно, они не понимают что нужно стоять возле окна и ждать очереди, они слишком маленькие. Дети сопротивляются, от ужаса бьют меня ногами. Я теряю чересчур много сил и времени.

Эгоистично выталкиваю Стешу первой. А когда последний мальчик по имени Ваня оказывается на земле, я выдыхаю, ощущая спиной жар, делаю шаг к окну, но в этот момент трещит балка, падая, она перегораживает мне дорогу, вспыхивает высокая стена пламени. Не могу решиться лезть через костер, что достает мне до груди. Я едва успеваю отскочить. Это чудо, что балка не ударила меня по голове. Огонь танцует, сырое дерево пускает сизые кольца, запах гари душит, протравливая легкие, глотку, все нутро. Мне видно Ваню, он звенит ключами, всегда играл с ними. Мальчонка мог бы попытаться открыть дверь снаружи, но он слишком мал. Чуть дальше, сквозь дым, я вижу Жанну, что стоит возле дерева. Она видит ключи, но ничего не делает, она просто уходит прочь. Жар меня окутывает, плавя остатки разума.

Как же горячо, так жарко и душно мне не было никогда в жизни. Снова бегу к двери, но теперь прикоснуться к замку невозможно, слышу треск, возле меня падает еще одна балка. У меня начинается истерика. Я падаю на пол. Умирать страшно, я не хочу умирать. Дым слепит глаза, не могу разлепить ресницы, я задыхаюсь.

- Глеб! – плачу, будто он может меня услышать, царапая пол ногтями. – Глеб...помоги мне!

Паника прибивает меня гвоздями, не могу пошевелиться. Руки и ноги становятся свинцовыми от ужаса. Мне конец.

Но вдруг среди огненного треска отдаленно слышу какой-то грохот. Такое ощущение, что все это происходит уже не со мной. Чьи-то сильные руки подхватывают с пола, жар отпускает. Почему-то я плохо вижу - зрение ухудшилось. Но я могу дышать и это потрясающе, делаю рваный глубокий вдох, еще один и еще. Как же чудесно, когда можно просто дышать. Хватаю воздух, никогда он не был настолько сладким, каждый глоток – это жажда жизни. Кто-то кричит на меня, ощупывая тело, но слышу я совсем плохо. Чувствую легкую боль в области лба, головокружение и пульсацию в висках. Не могу справиться с руками, координация нарушена.

Я оказываюсь прижатой к чьему-то плечу, кто-то целует мое лицо, душит меня в объятьях, а еще появилась странная боль в руке.

- Отпусти ее, пусть дышит, - слова вроде бы рядом, но звучат совсем далеко, - она угарного надышалась!

Постепенно все возвращается. И зрение, и слух. Я лежу на пожелтевшей, высохшей, мертвой траве и вижу того, кого и хотела видеть, кого звала. Конечно он меня спас. Улыбаюсь. А как же иначе? Он, как всегда, справился. Слегка пошатываясь, подымаюсь на колени, беру родное лицо в ладони. Он такой испуганный, что даже не похож на себя самого.

- Что у тебя болит? – строго спрашивает Глеб и дышит так глубоко, будто сам надышался угарного газа.

А я не отвечаю, встаю с коленей, опираясь на его плечо, оглядываюсь по сторонам. Замечаю толстую ветку спиленного неподалеку дерева. И судя по бревну, что догорает в коридоре бывшего садика, дерево спилили на мое счастье. За спиной слышится звук сирены подъезжающей пожарной машины.

Беру дубину и не совсем уверено разворачиваюсь на пятках.

- Ты куда? – тянет за руку Глеб.

- В медпункт, - вытираю сажу с лица.

- Полина, какой к черту медпункт? В больницу поедим, слышишь меня?

Я вытягиваю руки из крепкого мужского захвата, игнорируя его.

Слышу слова Павла за спиной:

- Пусть идет... Это же хорошо, что она еще в состоянии палкой размахивать, значит не все так плохо, - смеется Павел. - Похоже ей нужно с кем-то разобраться.

- Полина...

- Не мешай ей, Глебыч, пойдем.

Жанна сидит за своим столом, впервые вижу ее в белом халате. Приметив меня, она кладет ручку на журнал, в котором что-то писала до этого, расплывается в холодной улыбке.

- Ты меня видела и ничего не сделала!

То Егор с аварией и грязной больницей, теперь Жанна, задолбали, сил больше нет! Замахиваюсь дубиной и бью по шкафчику с лекарствами, тот со звоном рассыпается. Жанна не двигается, лишь щурится, скрещивая руки на груди.

Меня достала эта баба, тошнит от ситуации в целом. Жанна же спокойно пожимает плечами, никак не реагируя.

- А если бы сгорели дети? – истошно ору, снова замахиваясь.

- Детей ты выкинула, я умею считать, - ее спокойствие заставляет меня вмазать по второму шкафчику, звон расползающегося стекла, и в кабинет прибегает медсестра, а еще санитар.

- Свободны, - машет Жанна, - я сама разберусь.

- Это ты подожгла!? Я спрашиваю тебя, чертова стерва? - размахиваюсь возле столика, где расставлена еще партия склянок.

- Нет, больше мне делать нечего. Садиться в тюрьму из-за глупой курицы вроде тебя? - кивает Жанна, безразлично наблюдая за тем, как прогибается от моего удара металлический столик, какая-то жидкость льется на пол.

Спокойно продолжает:

- Если бы твой сожитель включил мозги и не думал круглосуточно только о твоей п*зде, то сообразил бы, куда запихнул детей. У вас наверняка случилось короткое замыкание. Сколько лет этой проводке?  Не удивлюсь, если больше, чем тебе. Думаешь, она способна выдержать нагрузку? Раньше он такой тупостью не страдал.

Падаю на стул, чувствую себя паршиво.

- Ты баба красивая, найди себе другого мужика и оставь нас в покое.

Жанна встает со своего места, подходит к шкафу в коридоре, который видно в открытой двери. Мне дает веник, сама берет швабру.

- Я вас не трогаю, - медленно сгребает то, что я натворила, - и за это твоему кабелю придется заплатить, - указывает она на разбитые лекарства.

- Держись от нашей семьи подальше, поняла?

Когда я произношу слова «семья» Жанна заразительно смеется.

- Он тебя не любит, скоро вернешься в свою прежнюю семью, к маме и папе, когда наиграется.

- Это ещё почему? – стул подо мной становится слишком твердым.

- Потому что я знаю, как он смотрит, когда любит по-настоящему. Видела, не так уж давно это было.

Следующая жалкая фраза вырывается сама собой, нельзя так говорить, но я слишком много пережила сегодня.

- Я не понимаю...

- Он Марину свою любит и всегда любил.

- Кого? – это тоже непроизвольно.

- Ха-ха, - Жанна заливается очередным приступом противного смеха, - он тебе даже не рассказал? – она смотрит на меня снисходительно. – Что ты вообще о нем знаешь, кроме размера его впечатляющего хрена? Мать Стеши, свою бывшую жену, или ты думала, что он Стешу в капусте нашёл?

- Но я считала, - хмурюсь, Жанна застала меня врасплох.

- Он тебя хочет, с этим сложно поспорить. У тебя шикарное молодое тело, ты раскрепощённая и, по всей видимости, пока его это очень заводит, но однажды твоё место займёт другая. Просто таких как ты, здесь раньше не водилось. Я была с ним дольше всех, не знаю, наверное, у нас много общего, обычно блондинки менялись чаще.

Мне становится дурно, как будто я снова отравилась угарным газом.

- Я не понимаю, - еще одна ошибка.

- О, я вижу ты полагала, что с матерью Стеши случилась грандиозное несчастье, о котором в семье не принято говорить вслух? Сорвалась с горы или смыло цунами? Спешу тебя разочаровать. Она бросила его и свалила в город. Здесь Марине было скучно и одиноко.

Я замолкаю, чувствую себя идиоткой. А ведь действительно, взял к себе домой, но ничего никогда не рассказывает о том, что случается или случалось раньше, ничего не обещает, только бесконечно трахает, как ему захочется. В этом Жанна права.

- Марина была сучкой, - отряхивает руки Жанна, перешагивая через битое стекло, - только Глеб этого не видел. Близко я с ней знакома не была, но на него любовалась с первой минуты. Думаю, что поначалу, он был с ней таким же диким и страстным, как племенной жеребец. Она ведь очень красивая, очень, гораздо красивее нас с тобой. Ей всегда нужен был кабель, настоящий, горячий, а Глеб Дмитриевич таким и был, пока не влюбился. Это и погубило их брак, ему стоило шлепать ее по заднице, а не гладить по голове.

Меня тошнит от мысли, что он делал это с другими женщинами, мне становится душно, оттягиваю воротник. Ревность и боль переплетаются в тугую цепочку.

А Жанна все не затыкается:

- Вот тогда, где-то между беременностью и родами, все и началось. Он стал смотреть на неё взглядом преданного песика или верного щеночка. Он в прямом смысле носил её на руках, боготворил, сдувая пылинки. Она, как и ты, была моложе его. Глеб Дмитриевич растворился в своих чувствах. Некоторые женщины счастливо принимают любовь, благодарны за неё, а другим становится скучно, она их раздражает, вот Маринка и заскучала, особенно учитывая специфику нашей профессии. И однажды она просто сбежала, бросив его с ребёнком. По слухам наговорила ему всякого перед отъездом. Он пытался её вернуть, но все было тщетно. И когда стало понятно, что монашкой в городе она не ходила, подал на развод. С тех пор они со Стешей неразлучны.

Шаркая метлой по полу, Жанна сгребает мусор в кучу.

- Но как она могла бросить своего ребёнка?

Оставляя метлу на полу, она подходит к своей сумке, достает пачку сигарет. Не знала, что она курит. Похоже, я ничего не знала.

- Понятия не имею, - закуривает Жанна, приоткрывая форточку, - не знаю, как она могла бросить своего ребенка.

Растерянно сжимаю веник, дубину давно бросила, а Жанна неожиданно откровенничает. Почему-то мне кажется, что рассказать ей об этом некому.

- Я бесплодна, пуста, как жестяное ведро, врачи давно поставили на мне крест, - стряхивает пепел в окно, усмехаясь, разглядывает улицу. - Думала мужик с ребёнком для меня самый лучший вариант. Выхаживала его, в очереди стояла, пока не появилась ты и не похерила все и вся своей юной упругой задницей. Ненавижу тебя, видеть тебя не могу и то, какой он с тобой живой. Ведь ты же любого парня можешь открутить, вся жизнь впереди? Сдался он тебе?

Хочется заткнуть уши и скрутиться в комочек, как в детстве спрятаться на папином плече.

- Дело не в этом, - безразлично отвечаю, - он тебя не любил, ты сама это знаешь.

Жанна резко оборачивается:

- Но и тебя он не любит! Просто трахать нравится больше, ты фигуристей и моложе. А любит он Марину, до сих пор любит, поэтому даже разговаривать о ней не может. Без ума от неё, я в этом уверена. Такие мужики любят один раз, а потом выдирают эту женщину с мясом из своего сердца.

Только сейчас понимаю, как сильно болит рука, смотрю на рану - ожог хрен знает какой степени. По телу пробегает противный холодок, в чем-то Жанна права.

- Он говорил тебе, что любит? Вообще признавался хоть в чем-нибудь кроме того, что хочет тебя до звона в штанах?

Пропускаю её слова мимо ушей.

- Я не верю, что Глеб Дмитриевич любит женщину, которая бросила своего собственного ребёнка ради гулянок в городе. Он Стешу больше жизни любит.

- Ну-ну, утешай себя, милочка. Надежда умирает последней, - пускает струю дыма Жанна прямо в форточку, печально разглядывая горизонт.

Раздавливая подошвами стекло, я иду к выходу.

Жанна окликает меня:

- Ты знаешь, что обозначают его татуировки на груди? Почему он набивает птиц?

Отворачиваюсь, ответа на этот вопрос у меня нет.

Жанна громко вздыхает:

- А Марина, я уверена, знала.

Из шкафчика вываливаются бутылочки, что едва держались на краю, слышу, как разбиваются вдребезги, точно так же, как мое сердце, по осколкам которого, я иду к выходу.

- Эй, кто-нибудь! - орет Жанна мне в спину. - Обработайте ей руку!

Чувства дарят счастье или точат изнутри, тихонько уничтожая. Я смотрела на Глеба, понимая, что как только ему надоест моя компания, мне будет очень больно.

- Как твоя рука? - привычно подходит он ко мне сзади, целуя в шею.

Мне нравится, мне очень приятно, но я больше не могу расслабиться и вспыхнуть, как раньше. Ведь у женщины все идёт из головы, а в моей голове застряли слова Жанны. Непрошеным гостем поселился рассказ о бывшей жене, меняющихся блондинках и любви, которая уже была. Я где-то читала, что человек любит в жизни только один раз, а после ищет похожих. Вот Глеб Дмитриевич и нашел молодую блондинку. От этих мыслей можно сойти с ума. Иногда мне кажется, что Жанна наговорила гадостей специально, чтобы рассорить, но потом замечаю, как он замкнут, а оживает рядом со мной, только когда дело движется к интиму.

В чем-то она права, я его совсем не знаю.

- Ещё болит, - отвечаю равнодушно и тихо, - я пойду спать, ладно? Выпью таблетку и постараюсь уснуть.

- Ты молодец, ни один ребенок не пострадал, - касается он моего здорового плеча, - я тобой горжусь.

Спокойно улыбаюсь, покидая кухню. Лучше бы этого вообще не было. Пожар мог нанести кому-то из детей серьезную психологическую травму. Меня беспокоят собственные чувства. Ведь это я смотрю на него щеночком, о котором говорила Жанна. Это я порчу наши отношения, теряясь в догадках. Это я ревную к прошлому. Мне нужно хоть что-то, совсем чуть-чуть, и тогда я успокоюсь.

В темном коридоре между залом и кухней вижу его черные глаза, строгие и очень внимательные. По его лицу понять ничего не возможно.

- Что означают птицы на твоей груди?

Он меняется, хмурится, опуская голову.

- Почему ты спрашиваешь?

Я пытаюсь что-то увидеть, хочу знать, что именно он ко мне испытывает. Теперь мне чертовски мало его тела, недостаточно удовольствия и наслаждения от умелых рук. Я хочу его целиком, знать, что он принадлежит мне душой. Я хочу его сердце.

Но заставить любить себя невозможно, особенно того, кто уже отдал свое сердце однажды и потерпел неудачу, боль и разочарование. Думаю, что когда становишься старше, предаться чувствам еще сложнее. Возможно, я ему очень нравлюсь, но это не то что мне нужно.

- Не думаю, что сейчас стоит говорить об этом, ты столько пережила, - вздыхает Глеб Дмитриевич, подтверждая мои худшие опасения.

* * *

Я сижу у дубовой красно-коричневой стойки на высоком деревянном стуле. Над головой развиваются футбольные шарфы, а в больших пузатых бокалах пенится пиво.

- Эй, что ты здесь делаешь? – присаживается Пашка рядом, щелкая пальцами бармену.

- Пью, не видишь? – подпираю рукой щеку.

Пашка облизывается, когда прямо перед его носом оказывается шапка белоснежной пены.

- Зачем ты пьёшь, если у тебя все хорошо? Пьют когда плохо, - пачкает нос.

- Сегодня я видел, как Полина и Стеша вместе уснули в ее кроватке, в обнимку, как родные, с книжкой сказок, обложившись мишками.

Пашка смеется, пенка разлетается.

- Так это же прекрасно. Я понял. Это пьянка счастья.

- Это пьянка страха, - подношу к губам стакан и делаю большой глоток.

Пашка стонет, лбом ударяясь о стойку.

- Господи, Глеб, я тебе очки куплю, толстые такие окуляры. Неужели ты не видишь, что Полина не Марина?

- Марина тоже в самом начале...

- Не хера подобного! - бьет рукой по стойке Пашка, пугая бармена.

Друг кривляется, молча выпрашивая у официанта прощение за свое дурацкое поведение.

- Марина сама тебя соблазнила, глаза бегали всегда, она флиртовала и смеялась.

А Полина смотрит  в рот. Не знаю, как объяснить, короче, она просто не дышит, когда ты рядом. Это очень забавно.

Признаться вслух, что она больше не хочет меня - болезненно. Надеюсь, что это шок из-за того, что она пережила во время пожара. Но она не даёт мне даже обнять себя, постоянно ускользая, не ждёт меня по вечерам. Внутри, что-то замирает, когда я вижу вместе Полину и Стешу, глядя на эту картину невозможно остаться равнодушным. Но иногда, что гораздо хуже, я обнаруживаю ее укутанной в одеяло на своей половине кровати. Если я прихожу рано, то у Полины находится миллион дел за пределами комнаты, где я нахожусь. Секса не было уже больше недели. Если учитывать, что раньше он был каждый день, а иногда и несколько раз в день, то меня это серьезно настораживает.

Я скучаю по ней, по тому огню, что есть между нами, пониманию друг друга с полу слова. Она лишь улыбается и уходит, утверждая, что все нормально.

- Может вы поругались? – читает мои мысли друг.

- Нет, мы не ругаемся. Она просто, - подбираю слово, - ускользает, твою мать.

Пашка морщится.

- И ты, конечно же, решил, что это потому что ты слегка помешался на ней. Запал, как мальчишка.

- Прекрати.

- Ты говорил ей?

- Что? – поворачиваюсь, вздыхая, хотя и так знаю ответ.

- Что жить без нее не можешь?

- Нет и не собираюсь.

- Правильно, зачем? - зевает Пашка. – Нечего тебе здесь ошиваться, домой иди к своим девочкам.

- Это все всегда портит! – злюсь, повышая голос, отвечая на его вопрос.

- Ну да, ну да! – качает головой Пашка. – Детский сад.

Смеюсь, спихивая друга с высокого барного стула:

- Марина позвонила, что хочет навестить Стешу.

- Чего это она, заболела? – ржёт Пашка, забираясь на стул обратно.

- Не знаю. Наверное все ночные клубы закрыли на сандень. Не хочу, чтобы Полина даже видела её.

Друг послушно кивает, погружая нос в пиво.

- Отправь куда-нибудь Полину, ни к чему им видеться, вдруг Марина заразит её своим бл*дством, - смеётся друг.

Я смеюсь вместе с ним.

- Кстати, - пьет Пашка, присаживаясь ближе, - у меня есть идея, как избавиться от вашего Егорозвона и компании, но при этом не связываться с прокуратурой,- наклоняется он ниже, так, чтобы никто не слышал.

Моментально становлюсь серьезным:

- Рассказывай.