Глава 35

Для меня горы стали символом тоски и любви. Словно талантливый художник кто-то перемешал на одной картине пышные леса, бесконечные каменистые пустыни, яркие ковры цветов, блестящие драгоценными камнями на солнце снега, огнедышащие вулканы, ужасающие многокилометровые ледники и страшные бездонные пропасти ущелий. Плюхнул на холст нестерпимо жгучее солнце и жестокий мороз среди лета, завораживающий рев водопадов, стремительные бурные потоки и застывшее в безмолвии ступени ледопадов, которые похожи на ожившую картинку из детской книжки. Только здесь можно часами слушать мелодичное журчание ледниковых ручейков, а потом вдруг дернуться и бежать без оглядки, гонимая грохотом смертоносной лавины. Горы – это целая жизнь, и когда стоишь на вершине одной из них, другой жизни уже не хочется.

Я абсолютно точно не собираюсь уезжать отсюда, по крайне мере, пока он сам не попросит об этом. Любовь ведь она не только в том, чтобы искать взаимности, она гораздо глубже и шире. Ее теплые ладони обнимают, даря заботу и нежность. И теперь я уверена, что любви к мужчине до этого никогда не испытывала. Она не яркая и не цветастая, она окрашена в постельные тона, и свернувшись клубочком дремлет, уткнувшись мокрым носом в область сердца.

Да, я тоскую. Я хочу, чтобы его чувства были похоже на мои,  переросли во что-то теплое и мягкое наощупь. Но если моя судьба состоит в том, чтобы просто дарить свою любовь этому мужчине, я буду это делать. В какой-то момент я смерилась, ведь уже не смогу иначе. Я хочу заботиться о них. Отдавать тепло ему и Стеше. Они родные мне люди, и я не могу их оставить. Эгоистичное чувство обладания сменилось чем-то глубоким. И этому мало место в моей груди. И если уж выбирать между тем, чтобы быть с ним рядом или без него вообще, то я выбираю первое. Нежность, так много нежности внутри, как будто пушистый лепесток эдельвейса коснулся ладони.

Погода портится, но природа по-прежнему невероятно красива, только теперь совсем иной, зрелой красотой. На общем собрании было решено построить новое здание садика. В центе поселка шла стройка очередного дома для туристов, уже был заложен фундамент и частично поставлены стены, именно его решили достроить для детей. Часть денег выбили у государства, так как пожар наделал много шума, попал в прессу, к нам зачастили комиссии и проверки, но кое-какие деньги все же выделили. Чем могли, помогали сами родители, вначале они жутко перепугались и заперли детей по домам, обвинив меня во всех смертных грехах, но после одумались, особенно, когда комиссия признала, что причиной пожара стало короткое замыкание. Постепенно родители смягчились, а некоторые даже попросили прощения. Я не в обиде  на них и прекрасно понимаю, что они чуть не потеряли самое дорогое, что есть в жизни. Стройку начали сразу же, чтобы успеть до наступления зимы.

Я стою возле горы сложенных пирамидой кирпичей, а Витька размахивает руками, подгоняя строителей. Не знаю насколько он хороший спасатель, но организаторские способности у него просто потрясающие. Мне кажется, что некоторые рабочие его даже побаиваются. Притворяться он не умеет. Слишком простой и открытый, поэтому я никак не пойму, зачем он битый час таскает меня кругами вокруг дома. Какая собака его укусила?

- Полина, ты должна решить насчёт полов, есть же какие-то санитарные нормы, все надо прочитать и изучить. И надави на родителей, ну их в жопу эти пластиковые окна. Ты знаешь, чтобы с вами было во время пожара, если бы стояли не старые деревянные, а пластиковые из поливинилхлорида?

- Я думала ты спасатель, а ты у нас оказывается председатель профсоюза, - смеюсь, перешагивая через строительный мусор.

Почесываю руку, там у меня остался шрам. Очень хочу пойти домой, еще не приготовлен ужин, но Витька снова меня куда-то тащит.

- Идём сюда, я тебе ещё кое-что покажу. Мне кажется сартир маленький. Может объединить с кладовкой, как думаешь?  И здесь же ванну какую разместим? Вдруг кто обкакается? И кровати надо поставить, то как они у тебя в прошлом саду вповалку спали больше похоже на поход в лесном лагере, чем на дисциплину. Но как сюда впереть десять кроватей? - Витька хватается за голову. - Даже если плотно друг к другу ставить...

- Я смотрю тебе больше всех надо, да? - нагибаюсь, проскальзывая под балками.

- Я  переживаю за своих детей, - догоняет меня Витька, хлопая по плечу.

-  У тебя даже девушки нет, - улыбаюсь, а спасатель хмурится.

- Это потому что вместо меня ты полюбила Глеба Дмитрича, а я, между прочим, тоже был в КСП, когда ты прибежала, если бы не температура и чёртов грипп, неизвестно, как бы все пошло.

Я смеюсь, знаю, что он шутит. Но  его начальника я полюбила - это чистая правда, и теперь тоскую, потому что он не любит меня.

Бездумно наблюдаю за незнакомым мне строителем в оранжевой каске и такого же цвета жилете. Сначала на основание он подает порцию раствора, который разравнивает по длине очередного кирпича равномерным слоем, после чего устанавливает, прижимая к  грани  прямоугольно камня. Укладываемый кирпич он осаживает рукой, плотно приставляя с небольшим прижимом к уложенному ранее. При этом вертикальный шов между кирпичами аккуратно заполняет примерно наполовину, пристукивает  рукояткой  и выравнивает по шнуру. Эти действия завораживают, повторяясь снова и снова, отвлекают от болезненных мыслей, но жизнь продолжается и нужно двигаться дальше.

- Ладно, мне домой пора,- вспоминаю про Глеба, тоска накатывает с новой силой.

- Стой, у меня ещё пару вопросов насчёт площадки. Я думаю качели не нужно, будут драться за них. Что там обычно? Песочница, беседка, ну какая-то лазалка. Грибов деревянных Семён Васильевич, наш сантехник, повырезает, он из дерева знаешь, как умеет? Он даже твой портрет может или статую в полный рост. Основательница детского сада на горе "Зуб Дракона" Полина прекрасная.

Смеюсь так громко, что на секунду забываю о тоске, что сжимает сердце. Все же с белобрысым спасателем весело. Витька ещё несколько раз тянет меня вокруг стройки, а я уже начинаю подозревать, что здесь что-то не так.

Да и есть уже хочется, честно говоря. По дороге домой Витька заводит меня в магазин, требуя помочь с соблазнением молоденькой продавщицы, которой я рассказываю, какой он замечательный. Хотя, мне кажется, что она и так очарована плечистым крепким блондином с нахальной манерой все брать в свои руки.

Домой прихожу около шести вечера, и разуваясь в коридоре, замечаю брошенные в углу сапоги на огромных каблуках. Я все еще надеюсь, что это кто-то из местных, но червь тревоги уже подполз к сердцу и безжалостно точит в самой его серединке.

На меня не обращают внимания, и когда я захожу в комнату, червь превращается в скользкую гадюку, сжимая и пуская кровь.

Она красивая, очень красивая, высокая и стройная. Жанна была права, таких женщин фотографируют и разглядывают часами, вешая на стену их глянцевые портреты. Она старше меня, но ненамного, скорее всего ей лет двадцать восемь. У неё шикарная фигура, не знаю, зачем он держит её за плечи, но мой воспаленный мозг сразу же рисует картину страстного поцелуя. Увидев меня, Глеб отпускает её. Он почему-то очень зол и едва сдерживается.

- О, вы наверное Полина? - улыбается Марина, и  я знаю, что это абсолютно точно мать Стеши.

Девочка похожа на отца, но теперь, когда они стоят рядом, ощутимо сходство и с ней.

- Ты растешь, Глеб, она хороша. Очень хороша. Ты такую не заслужил, - смеется Марина.

- Полина это...

- Твоя бывшая жена, - натягиваю  улыбку.

И это движение почти болезненно.

На негнущихся ногах захожу в спальню, руки трясутся, подхожу к шкафу, хотела переодеться, но вдруг вижу свою сумку на дне, среди зимней обуви. Сердце стучит о ребра, сажусь на колени. Взрослые люди не убегают. Они разговаривают, решая проблемы, приходя к консенсусу. А я боюсь, страшно спросить его, опасаюсь услышать правду. Мне все равно, что приехала Марина, она мать Стеши и будет к ней приходить, мне нужно другое.

"Он тебя не любит!" – набатом звучит в ушах. Не могу больше, не могу.

Я обожаю, люблю просто смотреть на него, живу им, слушая его дыхание по ночам. Это наказание, моё возмездие за то, что так легко пустила в свою жизнь Егора, за то, что спала с женатым, ничего о нем не узнав. За то, что раздвинула ноги прежде, чем включить мозги. Вот она настоящая любовь, истинное чувство, но я так боюсь, что оно не взаимно.

Сижу у дверцы шкафа и не знаю, что мне делать. Нужно просто спросить, поговорить по душам. Но ведь «люблю» должно рождаться само. Это нельзя просить или требовать. Захотел, не можешь держать внутри: скажи, выпусти из себя, прокричи прямо сейчас, разрывая пространство и время. Вот как это должно быть.

Я так расстроена, что не замечаю, что в комнату входит Стеша. Я вцепилась в ручку сумки, тереблю ее, вытаскивая нитки.

- Мама, ты куда? - замирает на пороге Стеша.

Я медленно поворачиваюсь. Так и сижу у открытого шкафа на коленях и не могу поверить в то, что Стеша сказала это мне.

А за ее спиной стоит Глеб, он держит хрупкие плечики дочери и улыбается, такой искренней широкой улыбкой. Чувствую, как по щеке бежит непрошеная слезинка.

- Мама, не уходи, - бежит ко мне Стеша, обнимая, отбрасывая в сторону ручку сумки, толкая ее ножкой.

Теперь слезинки превращаются в настоящие слезы, я целую девочку.

- А где?

- Ушла, как всегда, позвонил некий мужик и заехал за ней на дорогой тачке. Меня так разозлило, что ей кто-то рассказал и она приехала посмотреть на тебя, под предлогом того, что якобы хочет повидаться с дочерью. Я пытался ее встряхнуть, но похоже некоторых женщин нужно стерилизовать еще в детстве, - почти рычит мой спасатель.

Глеб внимательно смотрит на нас. А Стеша снова повторяет:

- Мама, не уходи, - она так испугана.

Я сжимаю ее в объятьях, мне кажется, еще чуть-чуть и я задушу ее. Мое маленькое милое солнышко. Не понимаю, как родная мать могла оставить такое сокровище? Глеб все еще стоит на пороге, засунул руки в карманы и внимательно смотрит.

- Стеша, мне кажется, она думает, что мы её не любим.

Медленно подходит к нам и садится Глеб на колени, обнимая  обоих. Так и сидим возле шкафа.

- Мы её любим, - хихикает Стеша.

- Очень любим, - сжимает меня Глеб, целуя в щеку и лоб.

Догадался! Понял, чего именно мне не хватало. А может увидел мое перепуганное лицо, когда я нашла здесь его бывшую жену. Неужто и вправду решил, что я уеду? Мне все равно, главное, что он, они сказали это. Самое важное, что я нужна им обоим. "Мама", ну надо же. И если есть рай на земле, то сегодня он в этой комнате.

* * *

Вечером того же дня, не успевает Стеша засопеть, сладко причмокивая, как я, покидая детскую, натыкаюсь на Глеба, что ждет меня в зале.  Комнату освещает лишь тусклый торшер в углу, телевизор гоняет картинки без звука, а ленивый рыжий  кот, которого мы завели совсем недавно, мирно урчит в кресле. На мне майка и шорты, мой спасатель жадно осматривает тело перед собой.

- Ты знаешь, Полина, что все это время вела себя очень плохо?

Я вспыхиваю, ощущая жар внутри. Едва заметно улыбаюсь, его глаза полыхают огнем. Все вернулось, по спине ползут мурашки, рот пересыхает, а губы перестают слушаться.

- Да, Глеб Дмитриевич, - он давит на мои плечи, и я послушно опускаюсь на колени.

Пригвоздив меня взглядом, он стягивает с себя футболку и джинсы вместе с трусами, став передо мной абсолютно голым. Я краснею, ненасытно впитывая вид его атлетичного торса, мощных ног и стоящей колом плоти. Какой же он красивый и сильный. Крепкое мускулистое тело блестит оставшимся после лета загаром. Мне хочется съесть его. Вздыбленная плоть торчит, делая мне комплимент, демонстрируя безумное желание. Он медленно снимает майку, наслаждаясь процессом моего обнажения.  Я сижу у его ног в одних шортах с голой грудью, он трогает соски, сжимая между пальцев. Берет мою руку, бесцеремонно укладывая на свое мужское достоинство. Послушно двигаю пальцами. А он наклоняется, сгребая мои волосы в пучок.

- Ты не хотела меня, - голос строгий и суровый, от его тона я глупею, теряя способность сопротивляться, - избегая.

Наклоняется, целуя в губы, глубоко, грубо и варварски запихивает язык мне в рот, а я двигаю рукой, наслаждаясь теплом и твердостью.

Горячий восторг, сладкий мед, стекающий по телу - это ощущение, наш огонь, жар страсти, все вернулось. Безумный кайф, по которому я ужасно соскучилась. Он притягивает мою голову к своему паху, и я делаю несколько движений языком и губами, целуя, посасывая, лаская и заигрывая. Я люблю этого мужчину и обожаю, когда он такой дерзкий. Он сжимает мои пряди, потягивая:

- И будешь наказана за это.

Глеб сдирает с меня шорты вместе с трусами, вынуждая опереться на журнальный столик, все еще держа за волосы. Колесики скользят по ламинату, дерево холодит обнаженную кожу.

Первый шлепок застает меня врасплох, заставляя выгнуться. Еще один, и я скулю от наслаждения. Глеб тянется к груди, нагло сжимая, потом снова шлепает, поглаживая пальцами, собирая влажность.  Мне нравится эта игра. Она заводит нас обоих.

- Простите меня, Глеб Дмитриевич, но я так хочу ...

- И чего же ты хочешь? – его строгий голос сносит крышу.

Шлепки сыплются один за другим, а я уже не могу сдерживаться, изнывая от желания. Он снова тянет за волосы, лаская пальцами, скользя внутрь, двигаясь и кружа.

- Чтобы вы поимели меня...

Он ласкает, целует, сжимает и пощипывает, но дальше этого не заходит.

- Пожалуйста, - еще один шлепок, сильнее предыдущих, и я охаю, умоляя.

Но его самообладание не вечно, он жестко берет меня сзади, сдавливая бока, заставляя упираться грудью о стол. Мы долго целуемся, когда я оказываюсь сверху, он прижимает меня к себе, переворачивая  и обнимая так сильно, что кажется, еще чуть-чуть и  треснут ребра.  Уши закладывает от наслаждения, а от поцелуев немеют губы.

Он отпускает меня только через несколько часов, когда я без сил валюсь на ковер, кутаясь в плед и подкладывая ему под голову маленькую диванную подушку.  А сама устраиваюсь на его груди, обнимая двумя руками. Хотя, зная Глеба, я уверена, что он смог бы еще.

- Я люблю плов, рассыпчатый такой, чтобы морковка полосками и острый рис, и, чтобы не слипшийся рис, а сухой, - улыбается Глеб, целуя меня в лоб, понимая, что именно недостаток разговоров и завел нас в тупик ранее. - Я куплю тебе казан.

Меня разбирает смех. Я поднимаю глаза. Вожу носом по мужской шее, жмурясь от удовольствия.

- Это очень романтично, Глеб Дмитриевич.

- О, ты хочешь цветов и конфет? – прижимает крепче, зарываясь пальцами в мои волосы. - Я планирую пригласить тебя на свидание, но это пока секрет, - подмигивает.

Эти ласковые движения пальцами, массаж кожи головы, сводят меня с ума.

- О нет, только не цветы, никогда не дари мне цветы!

Вспоминаю то количество букетов, что втюхал мне Егор и кривлюсь.

- А еще я люблю старые фильмы, советские, те, что тебе смотреть наверняка скучно, - переплетает он наши пальцы, поднося мою руку к своим губам и нежно целуя.

Я млею, ощущая абсолютное счастье в его объятьях.

- Это точно, - хихикаю, -  мне нравится про здоровенных мужиков в трико, которые всех спасают и летают по небу в развивающихся плащах.

- Многое становится понятно, - смеется Глеб, - хотя, в детстве я тоже любил про супергероев.

Он трогает мой шрам на плече, пальцами касаясь сморщенной кожи другого цвета.

- Некрасиво, да? – убираю руку.

- Глупости не говори. Это знак боевого отличия, - целует кожу.

А затем вздыхает, пальцем указывая на свою грудь.

- Эти татуировки, птицы – это детки,  которые, - он задумывается, - которых я не смог спасти. Справа мальчик, выскользнувший из моих рук на застрявшей карусели. Слева девочка, которую я тащил на себе очень долго, но она все равно утонула. А здесь, - он указывает на предплечье, -  малыш, который задохнулся от угарного газа. Я вытащил его из горящего дома, но слишком поздно. Мне нужно сделать еще одно  тату, я не спас девочку подо льдом.

- Это не твоя вина, милый, - целую его грудь.

- Любимая, - читает он мои мысли, пуская своми словами горячий ток по расслабленному телу, слушала бы это вечно, - я не всегда хочу говорить об этом, потому что чувстую свою вину за то, что не могу спасти всех. Ты стала для меня райским островом. Местом покоя, куда я прихожу и забываю обо всем. Не думал, что так нуждаюсь в этом. Ты мое счастье, Полина. Моя мать, как всегда права, она сразу поняла, что мне нужно.

- Говори, когда тебе хочется, мне главное, чтобы вы рядом были ты и Стеша, - жмусь к нему.

- Мамочка, - щекочет меня Глеб, вспоминая слова Стеши.

А я снова чувствую, что к глазам подступают слезы. А он тонко понимает мое настроение и шепчет:

- Я бы все отдал, чтобы ее настоящей матерью была ты, а не она.