Глава 2 · Время собирать камни

Когда грелись на камнях, разомлев после такого желанного купания, я увидел хозяина с доберманами, спустившегося на берег, поймал его ненавидящий взгляд и сказал:

— Вы видели этого демона с собаками? Они чуть не сорвались, когда мы бежали.

— И хрен на него, — отмахнулся Памфилов.

Будто сообразив, что разговор о них, собаки уставились на нас, напряглись, одна рванулась в нашу сторону, залаяла. Ян поддержал мою мысль:

— Хрен не хрен, а они злобные, и их две. Запросто могли бы порвать.

— Откуда он вообще тут взялся, — проворчала Гаечка. — Наверное, он бздых, у него рожа облезла.

— Кто-о? — переспросил Ян.

— Ну, бздых, приезжий то есть, — объяснила Гаечка. — Мама так их называет.

— И я бздых? — вызверился на нее Кабанов. — Мы с Челябинска приехали, когда мне шесть лет было. Бздых, да?

Гаечка не ожидала такого напора, смутилась, но быстро нашлась, что ответить:

— Бздых — дурная, серливая, шумная вредная отдыхайка. Не какая угодно, а злопакостная, которая жить мешает.

— Агрессивная собака должна быть в наморднике, — прогудел Димон Чабанов, провожая взглядом бздыха. — Е-мое, вы гляньте, он этих драконов отпускать собрался! Тут люди купаются!

Ян кое-что вспомнил и спросил:

— А где канализация в море впадает?

— Вон там, — махнул рукой я. — В середине берега ручеек лужу сделал, если мимо пройдешь, увидишь и почуешь — воняет жутко. Лужа в землю впитывается, вот это и есть она.

— То есть дерьмо на берегу оседает? — уточнил Рамиль и передернул плечами. — Что-то расхотелось купаться.

— Отпустил собак, — проговорил Чабанов, следивший за отдыхающим. — Хорошо не на берегу, а на холм поднялся.

Жара стояла такая, что высохли не только мы, но и одежда. Надевая шорты, Гаечка говорила:

— Никогда не думала, что человек может в принципе так вспотеть. Фу-фу-фу. Сменку не взяла.

Она подошла к Алисе, что-то шепнула, та шевельнула ноздрями и покачала головой. Видимо, подтвердила, что нет запаха пота. Вот если бы не искупались, тогда точно был бы.

Уходя, я поглядывал на резвящихся на пригорке доберманов. Одна из самых безбашенных пород, и вот так их отпускать! Надо предупредить дрэка, чтобы за детьми присматривали и не случилось беды.

Когда вышли на трассу, Памфилов прищурился, поднес ладонь к глазам, глядя в сторону холма, где был дом Лихолетовой.

— Опа, а там не Сратосфера… Пардоньте, Любовь наша караулит жениха?

— Твою ж, — проворчала Гаечка, шагающая рядом со мной. — Говорили же ей, чтобы не приходила!

Я посмотрел, куда и они. Да, точно, Любка, и опять в Наташкином платье. Надеюсь, она его постирала, а то москвичи от ее запаха разбегутся. Увидела нас, двинулась навстречу, размахивая руками. Илья предложил:

— Посадил бы ты ее на постеры на какой-нибудь остановке, она нас задолбает, а тебя в первую очередь.

— Это я постеры продаю! — рявкнул Мановар. — Ни фига!

— Отдайте ей Пугачевых с Долиными и прочих Леонтьевых, — посоветовал Илья.

— Вариант, — согласился Мановар и добавил виновато: — А то мне стыдно их вывешивать. Хоть тетки и покупают… но стыдно. Особенно — за петуха этого в колготках, как у шлюхи.

Мы остановились перед воротами в школу, дожидаясь Желткову. По-хорошему, ее домой бы отправить, но обидится ведь. С простейшими задачами она справляется нормально. Попрошу ее просто в стороне постоять и не вмешиваться…

По мере того, как Любка приближалась, движения ее становились все более угловатыми. Когда подошла, глаза ее блестели от слез. Она даже претензию выкатить толком не смогла, судорожно хватала ртом воздух. Наконец выдала:

— Вы… вы специально, да? Сказали — дела. Важные, а сами… сами — на море.

— Ты зачем за нами шпионишь? — вкрадчиво спросила Гаечка.

— Я не шпи… шпи… Я думала, мы друзья… Об… обманули!

Илья посмотрел-послушал и сказал:

— Хорошо, Люба, пойдем с нами, посмотришь. Только, пожалуйста, ничего не делай и никуда не лезь. Мы проводим просветительскую работу среди москвичей. Показывали им тренировку, вспотели, побежали ополоснуться, сейчас возвращаемся…

— И пойду! — вскинула голову Любка и зашагала первой.

Позади идущий Памфилов напел марш Мендельсона, который перешел то ли в похоронный марш, то ли в имперский из «Звездных войн».

На площадке были только взрослые, детей погнали ужинать. Тут же вился Чума, который то ли поел быстрее всех, то ли решил ужин пропустить. Гаечка забрала у Илоны Анатольевны сумку, достала оттуда тетрадь, куда будет записывать желающих. Такую же отдала Тимофею и Наге. Алиса подошла к ней и рассказала про мужика с агрессивными доберманами, учительница покачала головой и обратилась к директору:

— Геннадий Константинович, вы слышали?

— Все слышали, — сказал отец Лекса-крепыша. — Я расскажу нашим учителям… то есть воспитателям. А сам, если его встречу, попрошу надеть псам намордники.

— Вряд ли послушает, — вздохнул я. — Это люди виноваты, что бегают, кричат, собачек провоцируют, у таких людей их питомцы — самые умные и неагрессивные в мире.

Чума вился вокруг тренера, но тот отмахнулся от него, как от овода. Тогда он стал надоедать Тимофею, поглядывая в сторону школы, не идут ли его соседи по спальне. Тимофей его усердно игнорировал, и он переметнулся ко мне, но и тут не нашел взаимопонимания, переместился к Любке, сидящей на крайней покрышке возле площадки для прыжков в длину.

Желткова испугалась, втянула голову в плечи, но он явно не обзываться к ней подошел. Расправил плечи, раздулся, пригладил упавший на глаза чуб — ну настоящий жених! Любка сжалась, не веря, что он не будет ее третировать, но Юрка только ходил вокруг, как брачующийся голубь. Протянул ей что-то, она мотнула головой. Он настаивал, тогда она осторожно, двумя пальцами что-то достала и кинула в рот, начала жевать.

Чума надул пузырь жвачки, который залепил ему лицо. Любка рассмеялась и надула пузырь поменьше. Чума дал ей еще жвачку, и теперь они соревновались в надувании пузырей. Закончилось тем, что, лопнув, жвачка заклеила чуб — Любка хохотала так, что чуть не упала. Нашла брата по разуму — хорошо.

Образовавшийся за спиной Памфилов толкнул меня в бок, кивнул на Любку:

— Гля, тебе невеста изменяет. Ты должен вызвать Чуму на дуэль.

Усмехнувшись, я сказал:

— Дракон в лице меня вознаградит рыцаря, который умыкнет у меня принцессу.

— А сколько дашь? Золотом, самоцветами? — Памфилов протянул руку. — Я готов.

— Поздно. Ты ради денег будешь умыкать, а Юрка — от чистого сердца. Видишь, взаимопонимание у них.

— Мир да любовь, — промурлыкала Гаечка. — Вон, москвичи идут. Пора.

Первыми подошли младшие отряды — стеснительные, угловатые, смешливые мальчишки и фигуристые девочки, некоторые такие, что хоть замуж выдавай. Группа из шести мальчишек толкалась в стороне, но они боялись. Решиться им помогла Илона Анатольевна: подошла с тыла и погнала к нам, как хищник — стаю уточек-поганок. Четверо убежали, двое подошли. Тощий, похожий на Буратино парень украдкой показал трусишкам средний палец.

Гаечка с важным видом раскрыла тетрадь и принялась их записывать.

Четверка трусов так и осталась в стороне, они засовещались, и к смельчакам направился самый рослый парень. Дело сдвинулось с мертвой точки, и вскоре выстроилась очередь из младших. Старшим, видимо, накрывали на стол позже, вон, Чумаков исчез, оставив задумчивую Любку в одиночестве. Она надувала и лопала пузыри из жвачки, лениво поглядывая по сторонам.

Я переместился к тренеру, мне предстояло формировать группы, исходя из физподготовки претендентов. Нага Амзатович, видимо, заканчивал физвос, потому что не просто заставлял ребят отжиматься, но и вовремя отсеивал тех, кто не тянет, оценивал технику, а потом щупал пульс.

Сначала я думал, что групп будет две: сильные и слабые, но как-то упустил из вида освобожденных от физкультуры по болезни. У одного паренька врожденный порок сердца, у второго был перелом позвоночника, и нельзя делать резкие движения, у третьего, четвертого и пятого — зрение, шестой после аппендицита.

Нага почесал ручкой переносицу и сказал мне шепотом:

— Нужно потом опросить остальных, если у кого-то близорукость или другие болезни глаз, им боксом заниматься категорически противопоказано, зрение может ухудшиться.

— Понял, сделаю.

А сам подумал, что большинство людей заканчивает свое развитие после школы или университета, где их хоть как-то гоняли на физкультуре и заставляли учиться. После этого половина свое развитие прекращает — и физическое, и профессиональное, довольствуясь ролью паршивенького специалиста. Лишь небольшая часть сохраняет двигательную активность после тридцати, как и умственную: этим людям интересно узнавать новое, они читают, развиваются в профессии.

Очень многим помог бы толчок извне. Как когда толкаешь буксующую машину, она катится, катится, а потом и едет. Есть вероятность, что и дети поедут, если им в молодости правильно указать направление, привить любовь к спорту. И они будут до старости бодрыми, проживут долгую яркую жизнь, а не превратятся в скрипучие развалины, не схватятся за головы в сорок пять: что ж я раньше-то ничего не делал? На что же я похож⁈

Напомнила о себе память взрослого: «Раньше считали, что причина человеческой недалекости — недоступность информации, но интернет доказал обратное». Что ж, поможем молодым людям, укажем путь.

На отдых в лагерь приехало сто двадцать человек, это довольно много. Похоже, все они за редким исключением стояли в очереди, переговаривались, толкали друг друга, чесались. Чума тоже записался и убежал к скучающей Любке, предложил ей жвачку.

Нага тестировал парней и запыхался, девочки собирались возле Гаечки, с ними Нага поработает позже, а делить на группы будет Лихолетова — девочки могут постесняться рассказывать о женских болезнях.

Наконец записался последний желающий, и Гаечка объявила растерянно:

— Сорок четыре человека.

К ней выстроились девочки, и было их… много для такого неженского дела как бокс. Тридцать четыре, и Ия-заучка сидит в сторонке, читает книгу и поглядывает, ничего ли не пропустит.

Парней Нага тестировал больше часа, хотя на каждого выделял несколько минут. В итоге подготовленных оказалось пятнадцать человек, больных десять, остальные попали в группу «Б». Тут, я думаю, будет самый большой отсев.

Место возле Наги я уступил Лихолетовой, передал ей тетрадь. Начали тестировать девушек. Я отошел к Алисе, и она поделилась наблюдением:

— Ты посмотри на них. Вырядились, как на дискотеку, накрасились. Половина пришла для того, чтобы склеить крутого парня, а потом подругам хвастаться.

— Значит, они долго не протянут, — усмехнулся я.

Из всех девочек больше пяти раз отжаться смогли восемь человек. Пришлось Наге заставлять их приседать — группами по четыре человека. В каждой группе правильно это делала одна, у остальных коленки торчали вперед.

Даже Лихолетова понимала, что так нельзя. Потом Нага просил москвичек коснуться пола пальцами. Если человек занимается, какая-никакая растяжка будет. Но нет. Те же, кто правильно приседал, и гнулись нормально. В итоге сильных восемь, слабых десять, шестнадцать больных, большинству из которых на вид было лет двадцать. Из них десять наверняка врут и уйдут, когда поймут, что любовь крутить с ними никто не будет. Или будут?

С одной стороны, хорошо, что столько народа с нами, и вон еще зеваки, кто-то может примкнуть позже. Остался вопрос, что с ними делать? Это же четыре группы! Думал, будет максимум две, уж как мы напугали сегодняшней тренировкой! И все равно пришли почти все, вон какая толпа.

Строить москвичей Нага не стал, рассадил детей по покрышкам, повторил, что будет сложно, но их ждет самый интересный месяц в жизни.

Теперь мой выход, внушение лайт вариант. В прошлый раз, когда работал по площади, меня чуть инсульт не разбил, но я сам виноват, от души развернулся, а теперь буду краток. Нага сказал:

— Сейчас вы ознакомитесь с кодексом нашей организации «Прогрессоры» и будете считаться претендентами. Через две недели регулярных занятий те, кто поймет, что ему с нами по пути, будут приняты в организацию на постоянной основе. Итак, кодекс!

Илона Анатольевна поспешила разгонять зевак, но Илья остановил ее — мол, пусть слушают, приобщаются, и прибежал ко мне, встал рядом, подстраховал.

Я вышел на место Наги с подаренным директором кожаным ежедневником. Сперва — вступительное слово:

— Начнем с того, кто такие прогрессоры. Это люди, которые меняют отсталые миры, делают жизнь лучше. Они — гости из развитых миров. Наш мир — отсталый, и мы не гости, мы в нем родились, но отказываемся быть отсталыми. И если мир — у нас в сердце, то сперва нужно построить гармоничный мир в себе, потом — вокруг себя. И все вокруг изменится. Чем нас больше, тем ярче и позитивнее будут изменения. Главное знать — мы вместе, и пока так, мы непобедимы. Готовы ли вы стать фундаментом нового мира?

Наши крикнули:

— Да!

Москвичи подхватили.

— Да пошел ты на фиг! — заорал какой-то парень, аж затрясся — очевидно, гнилушка, далеко, не почуять.

Теперь внушение:

— Наш кодекс: развивайтесь физически и интеллектуально, живи по совести…

В носу защипало, голова закружилась. Я расставил ноги, чтобы не упасть. Хватит. Это знак, что надо остановиться. Мир начал темнеть. Илья взял меня под руку и повел на покрышки, где мне тотчас освободили место.

Захлопотала Илона, поднесла мне стакан с водой. Мир продолжал медленно темнеть, заболела голова, звуки слились в монотонный гул, похожий на гул грузового самолета, оттуда доносилось: «Тепловой удар», «облить водой», «…недостаточно»…

Затошнило, стало совсем темно, но сознание сохранилось ясным, и вскоре перед глазами так же медленно начало светлеть. Я обнаружил себя там же, на покрышках, с ватой в носу — опять кровь пошла.

— Все нормально, — твердым голосом проговорил я, отодвигая стакан с водой.

Не получилось из меня героя. И если поначалу я ловил на себе заинтересованные взгляды девчонок, то теперь — ничего, кроме сочувствия, не замечал. Ну и славно. Может, хоть эта смена обойдется без разбитых сердец. Девичье внимание мне совершенно не льстило, я не знал, куда его девать.

Темные пятна превратились в лица. В первом ряду стояли друзья, но ближе всех — Любка, неподдельный ужас читался на ее перекошенном лице. Она порывалась мне помочь, но ее удерживала Илона Анатольевна, шептала на ухо слова утешения.

В этот раз я отделался малой кровью. Так, глядишь, и научусь работать по площади, а что кодекс не дочитал — нестрашно. Главное-то сказать успел. И гнилушки, вон, возбудились и пошли прочь, а также психанули сильные — те, на кого внушение не подействовало, но теперь их было сильно меньше, чем раньше. Раньше я мог воздействовать только на совсем ослабленных.

И еще кое-что вспомнилось. Не все взрослые гнилушки умерли. Одна была жива. По крайней мере, несколько месяцев назад была жива, возможно, уже умерла. Нужно обязательно съездить в роддом и проверить, как себя чувствует заведующая отделением Крюкова Екатерина Юрьевна.

Безумно хотелось, чтобы она осталась жить, это дает мне надежду, что у гнилушек есть выбор: умереть или измениться. Просто взрослые не могут меняться.

— Ты как? — спросила Илона Анатольевна.

Я медленно встал, присел, вытянув руки.

— Нормально, не переживайте.

Илона продолжила:

— Мы сейчас идем смотреть фильм перед сном, «Доспехи Бога». Пойдешь с нами?

— Спасибо, мне лучше домой.

Из толпы вышел Илья.

— Я его провожу. Не беспокойтесь.

Удостоверившись, что моя жизнь вне опасности, наши начали расходиться. Я обратил внимание, что Чума мечется между Тимом и Любкой, которая с удовольствием с ним общалась, в отличие от остальных.

Чума рос в адских условиях, недоедал, недополучал витаминов, с ним не занимались. Человек великого ума из него не вырастет. Однако он стал более адаптированным, хотя быдловатость из него пока так и прет: терки, понты, братаны. Может, взаимодействуя с культурными москвичами, обтешется и перестанет отталкивать.