Глава 3 · В чем смысл?

Когда мы с Ильей остались одни на спортплощадке, я сказал, провожая взглядом москвичей, потянувшихся к школе:

— В этот раз пронесло.

Наши тоже пошли на Джеки Чана, но держались особняком, гости пока боялись идти с ними на сближение, только Чума вился вокруг да около, как крупный назойливый слепень.

— Все ведь не так уж плохо? — спросил Илья.

Я потер виски. В голове было пусто и гулко, она ныла, как застарелый нарыв, и казалось, что туда, как и в нос, напихали ваты.

— В прошлый раз было хуже, — подытожил я. — Сейчас я почти справился, значит, прогрессирую, и нужно понемногу расширять горизонты. Если б не туман в голове, был бы довольным, а так непонятно.

Илья уселся на соседнюю покрышку, уставился на хребет горы, очерченный розовым закатом, и мечтательно проговорил:

— К двадцати годам станешь сильным, будешь ездить по стране, собирать залы и внушать. Помнишь мультик «Ловушка для кошек», как огромный бульдог проглатывал злых котов, а выходили они добрыми? Вот так же будет: заходят в зал злые и подлые, выходят справедливые и добрые.

— И несколько трупов на следующий день, — заключил я. — А потом — визит особенных людей и пуля в лоб. Нельзя так светиться.

Илья предположил:

— Предполагаю, что слухи о вездесущности спецслужб преувеличены.

— Пока ты клоун, который заряжает воду — да, но ровно до той поры, пока не станешь неудобным.

Мы немного помолчали, и я достал кое-что из памяти взрослого, решил показать Илье.

— Кстати, многие правители были повернуты на всяком сверхъестественном. Гитлер Шамбалу искал, Сталин ведьм и экстрасенсов вокруг себя собирал на полном серьезе. Я-взрослый над этим смеялся, но… Но разве то, что случилось со мной — не история, рассказанная сумасшедшим? Вдруг им там виднее, чем простым людям.

Еще немного помолчав, я продолжил эксплуатировать память взрослого.

— Но и зашоренности хватает. Негры до сих пор делают из альбиносов настойки, уж не помню для чего. Бедная Нина Игоревна, в Африку ей нельзя.

— Угу, но это негры, они отсталые.

Я усмехнулся.

— Цивилизованный мир еще хуже. Это только маска, за которой такая гниль… Голливудские звезды, нефтяные магнаты и прочие миллиардеры не брезговали детской кровушкой.

— Да ну! — оживился Илья. — Они пили кровь?

— Не пили. Переливали кровь детей для омоложения, причем, по легенде, таких детей надо пытать, чтобы выделилось какое-то там вещество. Дети содержались на специальном острове — в том числе для проституции… Эта сторона получила огласку. И для вот такого всякого, если кровь переливать, об этом все упорно молчали. Кто начинал говорить, тот автоматически попадал в ранг сумасшедших типа тех, которых похищали инопланетяне.

— Ты уверен, что так было? — спросил Илья.

— Нет. Но что туда съезжались сатанисты и педофилы — факт.

— Бр-р, сложно поверить.

— Вот да. Только когда узнаешь такое, понимаешь, почему этот мир должен погибнуть. Самому хочется все грохнуть. Но мы не будем. Мы попытаемся что-то сделать в противовес. Дай пять!

Он хлопнул меня по руке, и мы медленно направились на базу.

— А что будет хорошего? — спросил Илья. — Ты говорил, что мы не всегда будем нищенствовать, и говорил, что у меня будет хорошая семья.

— Да, будет в стране период, продлится он десять лет, когда выведут бомжей, люди станут зарабатывать по три тысячи долларов в месяц, многие позволят себе иномарки, а некоторые семьи обзаведутся двумя машинами. И это не богачи, обычные люди. А потом все снова покатится в бездну. Но до того прольется много, очень много крови. Будет война, теракты, подрывы многоэтажек. Не хотелось бы, чтобы в этой реальности повторилось. Даты терактов я помню, но не факт, что теперь все будет так же и в то же время.

— А война где? — спросил Илья.

— Чечня. Она уже разгорается, а осенью начнется официально. Море крови, тысячи смертей, предательство на высшем уровне… Вот это я не знаю, как предотвратить, и кто конкретно стоит за этим кошмаром. Можно перестрелять тех, кто отдал приказы — но это ведь не люди, принимающие решения. Меня посадят, на их место придут новые. В общем, не знаю, что с этим делать. Разум говорит, чтобы не лез, сердце требует предупредить хотя бы офицеров, попавших в замес.

— Я не знаю, чем тебе помочь. Но очень хочу.

— Не бери в голову.

Издали, со стороны кинотеатра, донесся детский смех. Мы остановились возле поворота к дому Ильи. Друг кивнул назад:

— Во мы им движуху устроили! Иначе они кисли бы вечерами.

— И не такое еще устроим, — улыбнулся я. — Со спортивным лагерем на море мне идея очень понравилась. Между прочим, она не моя, Валентин Николаевич предложил.

— Это-то прекрасно, а что делать с кандидатами? Их пока пять групп! Две сильные, две слабые и рахиты. Нага не разорвется на всех. Антон лишних зашугает и отвадит.

Я потер лоб и кивнул на дом.

— Идем на базу, подумаем. Заодно и я приду в себя.

— Я бы на Карпе не ехал, — посоветовал Илья.

Я прислушался к себе.

— Нормально вроде.

— Именно что вроде. Ты у меня один такой друг, и от тебя зависит судьба мира, так что не пущу.

На базе я провел еще час, домой поехал в полдесятого, вместе с Ильей. Хоть я чувствовал себя нормально, даже голова кружиться перестала, он вызвался меня проводить.

Мы договорились разделить претендентов между мной и Нагой. У сильных вести будет он, у слабых я, а вот что делать с рахитами — большой вопрос. Им по-хорошему нужен реабилитолог. Освобождать хроников от физической активности нельзя ни в коем случае.

Квартира встретила темнотой и тишиной, нарушаемой лишь гудящими трубами. Боря с остальными смотрел кино, Наташка в Москве…

Наташка! Она обещала прошвырнуться по рынку, разведать, что там и как, и посмотреть кассеты по списку Мановара. Если получится, купить их и отправить. Деньги у нее есть, Мановар отдаст нужную сумму мне, я передам сестре с учетом ее процента. Мне никакого интереса с этого нет, кроме потери времени, но чего не сделаешь ради близких!

Угостив Илью пирожными из нашей кондитерской, что ждали своего часа в холодильнике, я проводил друга, сел за стол допивать чай и задумался.

Сейчас… Десять. Можно попытаться спать, но я перевозбужден, не получится, мозги себе сверну.

Наташка!

Я позвонил и заказал переговоры, дали добро через десять минут. Надеюсь, не сильно поздно, да и в Москве еще светло, там темнеет ближе к часу.

— Алло, привет! — выпалила в трубку Наташка, догадавшись, что это я, и сказала, предвосхищая мой вопрос: — Я документы подала! Конкурс бешеный, триста человек на место, страшно, капец.

— Ты на Черкезон и Горбушку съездила? Мановар сказал, что вы говорили, наседает, просит узнать, как что движется.

На том конце линии Наташка виновато засопела.

— Извини, нет. Нигде не была. Сама воду набаламутила и слилась. Некогда. Бегаю по репетиторам… ну этим, кто голос ставит, дикции учит. У меня акцент! Меня могут из-за него не взять!

— Когда экзамены? — спросил я.

— Первое прослушивание восьмого июля, завтра, блин! Кто пройдет, у тех экзамены и собеседование с двадцать пятого и до первого августа. Я встретила студентку, она сказала, что на оценки в аттестате смотрят не особо, в основном — на творческое задание, на эту, как ее… творческую гибкость и обучаемость. Смогу ли сымпровизировать, спеть, сплясать. Вот это главное. Понравишься — возьмут. Если экзаменатор злой, жена ему не дала — просвистишь фанерой. А у меня, блин, акцент! Я столько бабок отдала уже, а он все равно, падла, есть!

Говорить ей, что он может остаться навсегда, я не стал.

— Не это главное, главное — талант, а у тебя он есть…

Но Наташка уже себя накрутила и не слушала меня.

— Ты не понимаешь! Туда после двадцати лет лучше не соваться! Не возьмут. Я не представляю, что буду делать, если не поступлю. Так хочется поступить и уже не думать об этом…

Помолчав немного, она сказала:

— Передай, пожалуйста, Мановару, что мне очень жаль! Я обязательно найду время и все узнаю. Скорее всего — на выходных съезжу за кассетами. И куплю, и передам…

Наташи не было рядом, но в тембре голоса угадывалось что-то такое, что захотелось ее обнять и приласкать.

— Наточка, — проговорил я. — Пожалуйста, успокойся. Ты фонишь так, что дед, который рядом, тоже чувствует. Он пожилой, инфаркт, инсульт, сама понимаешь. Поосторожнее с эмоциями! Ты очень мощный эмпат.

— Не паникуй, у тебя все получится, — продолжил я сеанс психотерапии. — Ты так выступишь, что они разрыдаются, как в театре народ рыдал, аж выл. А потом преподы рассказывать будут о тебе коллегам, а режиссеры — передавать из рук в руки, как драгоценность.

Эмпатия не передавалась через расстояния, но я был уверен, что сестричка успокаивается, расслабляется, лихорадочно блестевшие глаза подергиваются поволокой.

— Ты главное не раздергивай себя, а то раздергаешь, и не останется ресурса для выступления…

— А если там все куплено? — продолжала натиск она, но уже без былой истерии.

— Что-то куплено, что-то нет. Поверь, сестричка, если не ты, то никто. Очаровала Алтанбаева, Крючка и всю команду. Тимофея… — хотелось рассказать, что на него московские девчонки слюни пускают, а он все Натку забыть не может, но я понял, что не стоит.

В ответ Натка фыркнула, но уже радостно.

— Спасибо за поддержку. Стало полегче.

Донесся голос деда, она сказала:

— Дедушка прорывается, передаю ему трубку.

Деда интересовало, как прошла вербовка москвичей. Я рассказал, и он искренне за меня обрадовался:

— Святое дело делаешь, внук! Если бы хотя бы каждый сотый рассуждал, как ты, мы жили бы в другой стране… Нет, в другом мире, и он был бы намного честнее.

— Для того и стараюсь, — сказал я, и связь прервалась.

Мы сказали все, что хотели, потому никто не перезвонил.

Так радостно было, что Наташка нашла себя и теперь не погибнет! По отношению к ней моя миссия выполнена.

Спать я ложился со спокойной душой, и уснул, вопреки ожиданиям, быстро, уверенный, что окажусь в белой комнате.

Так и случилось, но она оказалась промежуточным пунктом: вот комната, вот экран, мышка с клавиатурой — мир мигнул — и я стою на обрыве, где мы утром сидели с Петей Райко, который нам рассказывал о неугомонном папаше.

Я себя не вижу, потому что нет зеркала, но знаю, что мне шестьдесят один год. Но смотрю на руки — а они почему-то молодые. Берег, где мы совсем недавно сидели в Петей и Ильей, застроен коттеджами, укреплен, вдоль обрыва тянется набережная с резными фонариками, клумбами, скамейками.

Будущее.

Лето, но на набережной пустынно, лишь двое стоят друг напротив друга. Молодой мужчина держит за руки черноволосую синеглазую девушку. Откуда-то я знаю, что девушка — моя дочь, ей двадцать пять лет.

Сон? Слишком реальны ощущения, во сне не так. К тому же практически никогда во сне не думаешь, что происходящее — это сон. Просто принимаешь картинки, зачастую бредовые, как должное. Сейчас же я вижу каждую деталь: фиолетовая ягода терновника, вон, даже червоточина видна. Воробьи купаются в пыли, растопырив крылья. Солнце слепит. Кружатся золотые пылинки. Море мерно рокочет. Ветер треплет волосы, пахнет водорослями. Вдалеке лениво стрекочет пробуждающаяся цикада.

Что это? Слишком реалистичный сон? Или мой, так сказать, функционал расширили.

Но в чем смысл? Скоро узнаю.