Глава 29 · А дельфины добрые

Когда засыпал, перед глазами вспыхивали голубоватые сполохи планктона, закручивающиеся рукавами галактик. Хотя было твердо и скрипел тростник под ворочающимися друзьями, уснул я быстро, а проснулся на рассвете оттого, что отлежал бок.

Да, действительно твердо, мягко только Гаечке и Рае на надувном матрасе.

Лежал я недалеко от выхода. Аккуратно переступил Илью и вышел из палатки. На нее падала тень, перечеркивала берег и тянулась почти до воды, а солнце только-только выглянуло из-за горизонта, разбросав лучи по едва наметившимся облачкам. Нет, они не дождевые, перистые. По закону вероятности дождя быть не должно.

Я посмотрел на север, а в голове крутилась строчка из песня, которую любил я-взрослый: «…Деньги и слава. Так далека Москва, так златоглава». Интересно, проснулась Наташа или еще нет? Наверное, всю ночь маялась, ведь у нее сегодня судьбоносный день. Так хотелось помочь ей с поступлением, но я уже сделал все, что мог, теперь ее выход. Как бы ни сложилось, она уже не станет прежней — озлобленной на весь мир девчонкой, нелюбимой дочерью и сестрой, врединой, расшибающей голову назло главврачу.

И Боря не сломается, вырастет тонко чувствующим человеком — таким, каким должен был стать при нормальном воспитании.

Столько всего изменилось! Даже в Москве погиб человек, заведующий охраной Ельцина и входящий в его ближний круг. Я ощутил себя пауком, плетущим ткань мироздания. Сперва она опутала маленький клочок земли, потом распространилась дальше, легла на реальность так плотно, что некоторым личностям уже не нашлось в ней места. Появились другие паучки, мои одаренные, добавляющие свои плетения. Чем все закончится?

Мы перекроим мир? От осознания этого закружилась голова. Готов ли я к такой ответственности? Да кто меня спросит!

Держись, Наташа, теперь и ты — та, кто в ответе.

Часы были в рюкзаке, лезть в палатку и будить друзей я не стал, потому не знал, который час. В абсолютной тишине — только едва различимые всхлипы волн и далекие крики чаек.

Босиком я протопал к умывальнику, умылся и направился к морю, вошел в воду и повернулся к лагерю и восходящему солнцу. До слуха донеслось поскуливание, как если кто-то выбросил молочного щенка, и он мучается от голода. Я пошел на звук и обнаружил сидящую в тростнике Леночку из отряда Чумы, дочь Нины Игоревны. Раскачиваясь из стороны в сторону, девушка плакала, аж подвывала.

Думая, что дело в безответной любви, я попятился, но Леночка почувствовала мой взгляд и обернулась.

— Ты чего? — слетело с моих губ. — Я думал, щенок плачет…

— Я не хочу уезжать, — пролепетала она. — Тут так классно.

— Никто тебя не прогоняет. Или ты что-то сломала? Нарушила правила?

Она переусердствовала с солнечными ваннами, лицо ее было красным. Я сел рядом.

— Что случилось?

Всхлипнув, она раскинула руки и сказала:

— А вот что! Ты не видишь? Меня обнесло прыщами! Я отекла и вся чешусь. Лицо распухло.

Она шумно почесала плечо и хлопнула себя по руке.

— Что это такое вообще? Чесотка? Оно заразное? Может, в палатке клопы? Где я это подхватила⁈

Я придвинулся ближе, всмотрелся в ее лицо: под глазами набрякли красные мешки, веки нависли, нос распух… и сыпь. Мелкая едва различимая сыпь.

— Н-да-а, — протянул я, думая, что это может быть.

И снова выручил опыт взрослого. В будущем стали в большом количестве лезть болезни, которые сейчас или не проявляются, или на них просто не обращают внимания: всевозможные аллергии, тревожные расстройства, панические атаки. Кто их жителей девяностых слышал про аллергию на глютен? Никто и слова такого не знает — глютен.

— Это точно не инфекционное, — обнадежил ее я. — Не чесотка и не клопы. Аллергия. Возможно, аллергия на солнце или на медуз и водоросли.

— На солнце? — Леночка скривилась и завыла. — Как жить теперь? Теперь меня точно отправят назад!

— Зачем же? Просто сиди в тени в самое пекло, а утром — можно попадать под солнце. Надо посмотреть, есть ли в аптечке солнцезащитный крем и что-то от аллергии. Не реви, это нестрашно.

Всхлипнув в последний раз, Леночка приободрилась.

— Да?

— Сто пудов, ты совершенно здорова. Подойди к Илоне Анатольевне или своему воспитателю, чтобы тебе дали таблетку и смазали кожу пантенолом или что у них там есть.

Тишину нарушил треск будильника, и я оставил Леночку, а сам направился в лагерь. Из палатки вылез заспанный Валентин Николаевич с рупором.

Умывшись, он встал возле котла, ударил по нему палкой, приговоренной к сожжению в костре, и заорал:

— Р-рота, подъем!

Когда его голос стих, над побережьем разнесся многоголосый стон безвинно разбуженных. Угрюмые и встрепанные москвичи, стеная, вылезали из палаток, ковыляли умываться, потирая затекшие части тела, косились на возмутителя спокойствия недобро.

Я забрал рупор у Валентина Николаевича и добавил:

— Напоминаю, что тренировка через полчаса… Нет, уже через двадцать пять минут. Явка обязательна. Форма одежды — спортивная.

Успокоившись, вернулась Леночка, подошла к своей матери, рассказала о проблеме. Нина Игоревна тоже была красная и отекшая, значит, я прав, это у них семейная непереносимость солнца.

Вдвоем они пошли к Илоне, а я направился за ними и догнал их, когда наша англичанка уже вынесла аптечку. Из антигистаминного нашелся тавегил, из кремов — пантенол и дексаметазон. Тетя Лора грамотно собрала аптечку. Когда дети выстроились к умывальнику, мама Ильи осмотрела их, но больше красных не выявила: за месяц москвичи загорели и привыкли к солнцу.

Дальше ребята разбивались группами по возрасту, а я поглядывал на часы. Осталось девять минут. А вон Любка умывается, чистит зубы, Чума тянет ей полотенце.

Донесся возглас:

— Я никуда не поеду! В тени отсижусь. А купаться буду ночью!

Это Леночка отстаивала свое право находиться в палаточном лагере. На нее наседали директоры.

— Пусть и мама тогда едет! — не сдавалась Леночка. — У нее такое же! Почему ей можно, а мне нельзя?

Вопрос поставил взрослых в тупик. На помощь Леночке подоспел я, сказал примирительно:

— Пусть остается. Ожог мы обработали, если станет хуже, уедет, если будет лучше — останется.

— С чего вы вообще взяли, что это аллергия? Не поверил мне дрэк. — Может, ее кто покусал?

И снова пришлось отстаивать Леночку:

— Везите к дерматологу. Нет? Тогда ждем до вечера. Полегчает — аллергия, если нет, будем разбираться.

Дрэк все переживал:

— Я видел, как человека раздуло от аллергии, и он чуть не умер! А если и с ней так?

— Отека Квинке от солнца не бывает, — попытался его утешить я.

— С чего ты взял вообще? — не поверил директор.

— У меня было такое, — призналась Гаечка. — От таблеток. Лицо стало вот такое, как у хомяка.

Леночка уловила правильное направление и напала на дрэка:

— Везите меня тогда в больницу! А вдруг мне в этой вашей школе плохо станет? Тут хоть аптечка есть. — Она уставила на директора с вызовом, тому ехать не хотелось, и он перевел взгляд на меня, спросил:

— Это правда не опасно?

Вот она, сила лени! Геннадий Константинович так упахался, что любое лишнее телодвижение для него — адская боль.

— Правда. Если не попадать под прямые солнечные лучи. — Я посмотрел на девушку. — Лена будет прятаться, так?

— Из палатки в жару не вылезу! — пообещала она. — У меня есть рубашка с длинным рукавом, ее и буду носить.

— Вечером посмотрим, — проворчал директор. — Станет хуже — уедем.

Мы с Леной переглянулись, я взял рупор, крикнул:

— Все за мной! — И направился на берег, где все поместятся, и в песке нет колючек, битых стекол и других сюрпризов.

Москвичи собрались вокруг меня. Младшие понимали, что сейчас будет, старшие бычились, косились недобро.

— Нага Амзатович и Антон Елисеевич появятся только вечером, — объявил я. — Утренние тренировки буду проводить я, меня зовут Павел, вдруг кто забыл. Женщины и инвалиды от занятий освобождаются. Первое. Бег по песку. Все то же самое: высоко поднимаем колени, захлест, приставной шаг. Но, как говорится, почувствуйте разницу. Строимся в четыре шеренги по росту. Первые отряды у меня занимались, они более выносливые…

Я специально пытался поддеть старших, и у меня получилось

— Чего это? — возмутился долговязый худой парень.

— Потому что повторенье — мать ученья, — улыбнулся я. — Двадцать седьмого, в спарринге, посмотрим, кто чему научился. Младшие отряды тренировались каждый день, так что шансов выиграть у них больше.

— Представляете, какой позор? — подыграла мне Гаечка, подмигнула. — Мелочь вас уделает.

— Но у вас еще есть шанс наверстать упущенное, — продолжил я. — Отсюда вы уйдете сильными и подготовленными.

Наши ждали. Сто лет я не выступал в роли тренера, уже отвыкли от меня. Было относительно прохладно, потому решил нагрузить их по полной. Полчаса физухи, полчаса — отработка приемов.

Старшие смирились, построились. Сперва немного побегали: одна часть народа на — на север, вторая — на юг. По свистку останавливались и поворачивали назад. Потом мы выполняли эффектные упражнения, чтобы у всех, кто наблюдал со стороны, дух захватывало.

Взрослые столпились в стороне и смотрели.

Закончив с физухой, я поставил занимающихся по парам, и мы начали отрабатывать простейшие захваты и проход в ноги. Младшие, что занимались у меня и Рамиля, уже проходили это и, как ни смешно, их техника превосходила умения старших.

Парни поняли, что у них и правда есть шанс проиграть младшим и опозориться до выпуска из школы, потому отрабатывали приемы с удвоенным рвением, если не сказать — остервенением, и тренировка затянулась минут на пятнадцать.

Свисток оборвал ее, и взмокшие ребята побежали на водопой. Ко мне подошел Алекс.

— А ты неплох! Хорошо, что мы тогда в Москве не сцепились.

— Потому что я знаю: лучшее сражение, то, которое…

Я взял паузу, и Алекс продолжил, пожимая мою руку.

— Не случилось. А скажи, на ринге будут драться только школьники? Мне бы хотелось испытать себя и с кем-нибудь помахаться.

Он с неприязнью покосился на Тимофея.

— Не советую, — качнул головой я. — Этот парень очень талантлив, он — будущий чемпион, вот посмотришь. Хоть он и младше тебя, и опыта у него поменьше, я бы поставил на него.

Теперь ясна причина его антипатии к Тимофею: зависть и ревность. Алекс привык, что он — альфа-самец и вожак стаи, непререкаемый авторитет. С моим лидерством он готов смириться: все-таки это моя территория, а он мой гость, но Тимофей… Появился, понимаешь, малолетка, о нем в газетах пишут, интервью у него берут. Не у Алекса берут, а у этого громилы-простофили! Несправедливо.

— Мне хочется себя испытать, — соврал Алекс. — И размяться. Здорово, что не пришлось прерывать тренировки, когда я сюда приехал.

Алекс хорош как боец. Он говорил, что с десяти лет занимается. Сперва бокс, потом самбо, теперь отдельно — борьба. Еще фехтование было в его послужном списке. Шансы у него есть: опыт против таланта, расчет и техника против скорости и выносливости. Я бы посмотрел этот бой, но не хотелось бы, чтобы бились мои друзья.

Если Алексу полезно получить — это напомнит ему о том, что как бы ни был ты крут, всегда найдется тот, кто круче. Пусть не сейчас, но когда-нибудь — обязательно. Слишком он самоуверен и склонен играть судьбами других.

Но и у Тима есть шанс проиграть. Вот этого не хотелось бы. Тимофею, наоборот, самоуверенности не хватает, и поражение может его демотивировать, а может, наоборот, подстегнуть тренироваться больше. Потому я отрезал:

— Нет. Бои — только для школьников. Не знаю, что вы не поделили, разборок мне тут не надо.

Криво усмехнувшись, Алекс пожал плечами.

— Ну и ладно.

Что-то мне подсказывало, он так просто не успокоится. Скинув мокрую от пота футболку, я плюхнулся в воду вслед за своими подопечными. Остынувшая за ночь вода приятно охладила. Кайф! Какой же это кайф!

Взрослые были заняты костром и не следили за москвичами, полностью делегировав полномочия нам. Нас спасало, что тут на пятьдесят метров мелко, и ребята резвились на мелководье, на глубину идти попросту ленились.

Мне же хотелось проплыть дальше, и я кинул клич:

— Народ! Кто хочет на глубину — за мной. Но предупреждаю: там могут быть медузы.

Вызвались Ден, Илья и шесть москвичей — старшие парни, также прибежала Леночка, плюхнулась в воду.

— Можно мне? Мне только туда и назад.

Я качнул головой, и мы поплыли вдаль, туда, где над водой орали чайки, нашедшие рыбью стаю, мелькали черные штрихи бакланов. Присмотревшись, я понял, что это не бакланы — плавники дельфинов, что гоняли рыбу, а чайки хватали ту, что скользила по поверхности. До них было очень далеко, потому я не стал акцентировать внимание, а то подопечные погребут туда, обессилят, и вытаскивай их. Или того, хуже, дельфинам взбредет в голову поиграть, тогда они могут кого-то и утопить.

Наплававшись, все побежали к казанам, где нам выдали ложку рисовой каши, два вареных вкрутую яйца и по колечку колбасы.

— Дельфины! — закричала Нина Игоревна. — Я вижу вдалеке дельфинов. Посмотрите, это же они, да?

К ней подошла Ия Киселева, поднесла руку к глазам козырьком и прочитала лекцию:

— В Черном море обитает три вида дельфинов: самые крупные — афалины, некоторые достигают трехсот килограммов, белобочки — восемьдесят килограммов. И маленькие азовки, по сорок килограммов в среднем, как барашки.

— Да? — Нина Игоревна перевела на нее взгляд. — Ты отлично подготовилась.

— Азовок рыбаки называют морскими свиньями и не любят, они рвут сети. Да, я много читала прежде, чем сюда поехать. Надо же знать, что нас ждет. А медузы — аурелия и корнерот! И еще есть вытянутая такая, забыла название.

Я сам поразился тяге к познаниям этой девочки. Не всякий приморский житель столько знает про дельфинов.

Москвичи забыли о еде, выбежали на берег, всматриваясь вдаль, загомонили. К ним побежал Леонид Эдуардович, предвидя, что они могут ломануться в воду.

— Слишком далеко. Если поплывете к ним, они удерут.

Самочкин схватил гитару, уселся на берегу и запел:

— А дельфины добрые! А дельфины мокрые…

Каретникова не послушалась только Любка. Она вошла в воду прямо в шортах и футболке. За ней потянулись остальные. Леонид Эдуардович крикнул:

— Стоять! Люба, что ты делаешь? Запрещаю! Они могут быть опасными.

Любка обернулась и обиженно проговорила:

— Я не поплыву так далеко. Побарахтаюсь здесь, вдруг они придут.

— Это дикие животные, — читал лекцию Каретников в том числе и взрослым. — Да, они любят играть, но могут заиграть насмерть, утащить на глубину и утопить. Вода — их стихия, вы там беспомощны. Так что стойте и наблюдайте издалека.

Любка и правда не стала далеко уходить, отошла метров на десять, нырнула, села в воду, опять нырнула и странно задвигалась, будто бы исполняя танец.

Я не поверил своим глазам: дельфины поплыли к берегу! Их плавники появились, потом исчезли, снова появились уже ближе, опять исчезли. Пока никто не понимал, что происходит, думали, что животные просто охотятся, но я знал: Желткова каким-то неведомым способом позвала дельфинов, и они откликнулись.

— Они плывут сюда? — удивилась Илона Анатольевна.

Все замерли, глядя вдаль. Ия Киселева прокричала Любке:

— Девочка! Выходи из воды! Они плывут к берегу. Это опасно!

Любка повернулась к нам, на ее лице застыла улыбка.

— Они меня не тронут!

— Выходи немедленно! — взъярился дрэк, у него вздулись желваки, шея покраснела. — Желткова! Немедленно на берег!

Я отлично его понимал: случить что с Любкой, с него шкуру живьем спустят. Но и Любку понимал: когда еще она поплавает с дельфинами? Она-то уверена, что ничего плохого не случится. Похоже, ради этого Любка готова и отдыхом рискнуть.

Дрэк ломанулся к воде, забегал туда-сюда по кромке прибоя.

— Желткова! На берег! Быстро!

Первый дельфин подплыл к Любке, высунул морду, раскрыл пасть и застрекотал — москвичи восторженно ахнули, дрэк побледнел — видимо, думал, что дельфин собирается обглодать ей лицо. Парень с фотоаппаратом принялся бегать вокруг и фотографировать, высунув язык. Ия зажмурилась и вцепилась в подошедшего к ней Яна.

Стая стала кружить в воде. То один, то другой дельфин переворачивался светлым животом вверх и плыл на спине — судя по размеру и расцветке, это были белобочки. Один выпрыгнул. Улыбаясь, Любка погладила самого смелого дельфина, что-то ему шепнула и взяла его за плавник.

Дельфин поплыл, увозя радостно хохочущую Любку в море, а потом вернул ее. Напоследок он снова высунул морду, ткнувшись Любке в ладонь, и стая устремилась в море. То один, то другой дельфин плескал хвостом, будто махая им на прощание.

Сказочное приключение закончилось. Любка испуганно посмотрела на директора, упершего руки в боки. Казалось, он вот-вот начнет изрыгать огонь. Чума вяло зааплодировал, и его поддержали все москвичи. Даже Алекс хлопал. Подошел ко мне и спросил:

— Как она это сделала?

— Она на дрессировщицу учится, — почти не солгал я и направился к директору, спасать ситуацию.

Вчера было озвучено, что нарушать правила нельзя, наказание обязательно должно настигнуть провинившегося. Любка только что ослушалась старшего, следовательно, должна быть наказана. Но она стала героиней сегодняшнего дня и сорвала аплодисменты. Наказать ее — разозлить москвичей. Я видел компромисс, остановился возле директора.

Любка шла к нам, опуская голову все ниже, все больше сутулясь. Она не огрызалась, не просила пощады, а являла собой образец смирения. И хорошо, что так. Я замер, выжидая удобный момент.

— Они могли тебя покалечить, — проговорила Илона Анатольевна из-за моей спины.

— Я знала, что они меня не тронут. Вы все равно не поверили бы.

Вот он, удобный момент. Я сказал:

— Люба отлично понимает, что не права, так ведь?

Девушка кивнула, потупившись.

— И она готова понести наказание — следить за котлом, мыть посуду и быть дежурной по кухне.

Она снова кивнула, чуть заметно улыбнувшись.

— Готова.

Директор шумно выдохнул и посмотрел на меня с благодарностью, а сам скомандовал:

— Желткова — на раздачу!

Безумно гордый своей девушкой, которая стала звездой, за ней потрусил Чума.