Глава 28 · Братья по прекрасному

Как можно описать звезды, чтобы у человека, который никогда их не видел, в голове сложилась правильная картинка?

«Светящиеся точки на черном бархате…»

Нет.

«Брил лиантовая крошка на черном» — уже ближе. И бриллианты разного размера, только не отражают свет, а сами светятся. Особенно красиво небо в такие моменты, как сейчас, в безлунье: видны заворачивающиеся рукава галактики — Млечный Путь. Я лежал, раскинув руки, на теплом песке и падал в небо.

Москвичи видели Млечный Путь впервые в жизни, потому что в небе над Москвой, да и над любым населенным пунктом, даже над поселком, из-за иллюминации видны только самые яркие звезды.

Луна уже посеребрила горизонт на востоке, скоро она вскарабкается на небо и до утра будет смещаться к юго-западу. Как только она появится, Млечный Путь исчезнет, и море перестанет светиться так ярко, как сейчас. Потому я прервал созерцание, встал и крикнул:

— Кто смелый? Кто не боится холода и хочет увидеть, как море горит? Подойдите сюда, мы прямо сейчас идем купаться. Разбиваемся на малые группы. Купаться будем в черной воде, где не видно дна. Ориентируемся на людей с фонариками, направление лучей — та самая линия, которую нельзя пересекать. Кто готов?

Вызвались все, кроме пяти девочек, которые боялись в темноте натолкнуться на медузу.

Мы должны будем стоять по грудь в воде, в двадцати метрах от берега, и контролировать, чтобы москвичи в порыве чувств не уплыли в море, а потом не перепугались, обнаружив себя посреди черноты. Утонуть тут невозможно, но напугаться — вполне.

Наши разделись и пошли в воду, направив лучи фонариков вверх, чтобы не портить ощущение. Планктон светил особенно ярко. Так ярко, что, когда волна накатывала на берег, то там, то здесь вспыхивали голубые искры, а движущиеся медузы-корнероты напоминали слабо мерцающие живые фонарики. Спокойная вода была черной, но малейшее движение — и казалось, что небо упало вниз, рассыпало звезды в море.

Когда идешь, а за тобой тянутся звездные сполохи, невольно ощущаешь себя высшим существом. А если уйти на глубину, ощущение во истину непередаваемые. Как будто ты — бог ночи, рассыпающий звезды, они признают своего творца и откликаются на каждое движение, кружатся и танцуют вокруг.

Гаечка шла недалеко от меня и повизгивала от восторга, плескала ногой.

Москвичи ждали отмашку на берегу, гомонили восторженно, то и дело доносились шлепки — беззащитные перед упыриным войском, ребята отбивались от вездесущих комаров.

Мы шли, шли и шли. В Николаевке финт с фонарями не удался бы, мы утопили бы их, поскользнувшись на камнях. Здесь же песок щекотал стопы, риска упасть не было. Зато мы прошли уже метров пятьдесят и только-только погрузились по грудь. Зато как тут, на глубине, море горело! Высвечивалась каждая волосинка на теле.

Москвичи сделали первые шаги. Донеслись радостно-восхищенные возгласы. Кто-то плюхнулся в воду, заорал тюленем, упал еще кто-то, сквозь плеск было не разобрать слов. А когда ребята углубились дальше, многие заорали от восторга, завизжали, тишина взорвалась криками и плеском, иногда прорывалось:

— Кайф!

— Офигеть!

— Восто-о-орг!

Море закипело. Искры были даже в брызгах, даже в волосах и струйках, стекавшим по лицам. Ребята превратились в десятки подводных факелов. Они резвились, забыв обо всем.

Мне безумно хотелось нырнуть и открыть глаза под водой. Да, я видел это явление в Николаевке, но то, что было там, ни в какое сравнение не шло с тем, что происходило сейчас. Меня разрывало от восторга. Сейчас мне безумно хотелось бы иметь Наташин талант, чтобы умножить свой восторг на коллективный.

Особо резвиться мы не могли из-за фонариков, развлекались, как умели: приседали, двигали конечностями, свободной рукой водили туда-сюда. Я не утерпел и сунул голову в воду, открыл глаза, наблюдая расплывчатые голубоватые сполохи.

Когда вынырнул, Илья погрузился под воду и пустил пузыри — они тоже светились!

Москвичей так увлек процесс, что они не спешили на берег, плескались и кайфовали, а мы без движения начинали замерзать. Наконец они тоже замерзли и потянулись на берег, обернулись полотенцами.

Вот теперь — свобода! Илья отнес фонари на сушу, один оставил включенным как ориентир, и мы все вместе, рассекая черную воду мощными гребками, поплыли на глубину. Наверное, издали мы смотрелись, как кометы со светящимися хвостами.

Когда ноги перестали касаться дна, мы наконец оторвались: ныряли, пускали пузыри, смотрели друг на друга, подсвеченных микроскопическими огоньками. Тело околело, ветер стал казаться холодным, но прекратить купаться было невозможно.

За нас все решил директор, который так устал, что остался ночевать с нами, в палатке. Он помахал фонариком и заорал:

— Девятый… то есть, десятый «Б»! То есть просто десятый! А ну быстро на берег! Нам тоже в воду хочется.

Честно говоря, мы были ему немного благодарны, потому что продрогли, а самостоятельно прервать кайф было ну никак невозможно.

Только мы вышли на берег, стуча зубами, закутались в полотенца, как в воду плюхнулись взрослые. Орали они так же, как ученики, и восторга в их голосах было не меньше.

Я улыбался. Не нужно быть эмпатом, чтобы разделить их радость. Интересно, какой процент людей в мире испытывал что-то подобное? Очень и очень маленький. Даже не все жители приморских городов видели это уникальное явление, потому что нужен отдаленный от населенных пунктов берег, теплая вода, безлунная ночь, и то от года к году свечение разное по интенсивности.

Получив ударную дозу дофамина, мы все дрожали, кутаясь в полотенца, но были безмерно счастливы. Эта ночь окрестила нас звездным огнем и сделала братьями и сестрами по прекрасному. Разве можно забыть такое? Нет. Ни время, ни расстояния не вытравят из душ сегодняшнюю ночь.

Не меня нужно благодарить за этот лагерь и ощущения, потому что не я решаю, что позволено, а что нет. Благодарить надо Валентина Николаевича за его доверие нам и демократичность. Где бы еще директор лагеря отпустил детей купаться в полдвенадцатого ночи? Только родитель на такое способен, взвесивший риски и удовольствие, которое получит ребенок. Лексу однозначно повезло с отцом.

— Вижу в небе алую черту-у-у, это «Миг-17» на хвосту, — хрипло пел наш Мановар «Фантома», версию Летова (Чиграков еще не перепел эту песню), и у него неплохо получалось.

Пока Самочкин плескался, Егор урвал свою минуту славы и собрал девчонок, которые побоялись купаться ночью. Он ловил свой собственный кайф, для него эта минута славы была важнее.

Ко мне подбежал Алекс, пожал руку, перетаптываясь с ноги на ногу.

— Офигеть как круто! Ау-у-у! Я понял, что жил зря. Я теперь тебе целую жизнь должен.

Он обратился к Гаечке:

— Вы счастливые люди! Вам повезло родиться в сказочном месте и каждый раз это испытывать!

— Не каждый, — ответила она спокойно и добавила с придыханием: — Чтобы прямо вот так светилось — такое и я впервые вижу! В Николаевке бывает, что вообще нет свечения. Не знаю, с чем это связано.

— Все, переезжаю, — припечатал Алекс. — И гори все огнем!

Ян и Ия, жарко споря, бросали палки в костер, и он разгорелся, разбросал блики по кустам, по дюне. Пламя костра трепетало от бриза, и тени будто бы танцевали — то удлинялись, то укорачивались и смещались.

Пританцовывая, к нам направился Тимофей, запрокинул голову и завыл, поддерживая Алекса, но тот не оценил, напрягся и сместился к костру.

Интересно, чем ему Тимофей не угодил? Добрейшей души человек, мухи не обидит, но слона одним ударом завалит.

Костер выплюнул сноп искры. Гаечка проводила их взглядом и убежала в палатку — видимо, переодеваться. Алекс проводил ее задумчивым взглядом.

Чуть в стороне Чума обнимал Любку, грел, а ее голова лежала у него на ключице. Вспыхнул костер, высветил его лицо… Выражение у него было, как у солдата, спасающего ребенка.

Рая Лихолетова, похоже, поняла, что не нравится Тимофею, и перестала на нем виснуть. А может, и не поняла, она тактичностью не отличалась и всегда перла напролом. Понравился парень — тюк его дубиной по голове, и в пещеру. С Тимофеем засада, очень он крупный, дубина до темечка не достает.

Тем временем баттл гитаристов разгорался с новой силой. Самочкин увидел конкурента и даже одеваться не стал, так в полотенце и метнулся к гитаре, обнял ее и сыграл «Все идет по плану».

Егор понял, что ему не тягаться с профи, и ретировался. Музыкальный альфа-самец отвоевал жизненное пространство и самок.

Опираясь на знания взрослого, забавно было наблюдать за ровесниками, которые вели себя, как бабуины, в них пока главенствовали инстинкты.

А взрослые все плескались. Для интереса я полез в палатку, увидел Гаечку, согнувшуюся с фонариком над тетрадкой, с ручкой в зубах, нашел в кармане часы: полдвенадцатого! Еще немного, и наступит завтра. Луна, вон, выкатилась, затмила звезды. Завтра она взойдет позже и ниже, у нас будет еще шанс получить удовольствие.

— Ты чего? — спросил я у Саши.

Она протянула мне тетрадь, посветила фонариком и сказала:

— Торкнуло, и я написала, а больше не могу, потому что… слишком мелко, что ли. Словом не передать.

— Хорошо, — оценил я. — Правда хорошо.

— Что-то не так, — сказала она, уставилась в строчки, а я вышел на улицу, прибил звенящего над ухом комара.

Ребята уже переоделись и начали разбредаться по палаткам. Самочкин переместился к костру и все играл, а Леонид Эдуардович говорил ему:

— А можешь Высоцкого?

— Напойте, — ответил Самочкин. — Если слышал хоть раз, то подхвачу.

Каретников напел, Самочкин подхватил. Я подозвал проходящую мимо Олю и спросил шепотом:

— Оль, а Самочкин — его реальная фамилия?

Она захихикала, тряхнув головой.

— Нет, кличка. Не вздумай его так назвать, Андрюха прям до слез обижается.

— Хм… А почему тогда Самочкин?

Оля пожала плечами.

— Это у одноклассников спроси. Наверное, потому что бабник.