Глава 27 · Тварь неблагодарная

Разошлись друзья в девять вечера. Как хорошо все-таки жить в Николаевке! Все рядом. Дальше всех жил Илья, и я вызвался подвезти его на Карпе — мне нужно было к маме за бельем и мелочами, хотелось уже начать обживаться и не терпелось переночевать в своем доме.

Метров сто от дома до асфальта мопед пришлось катить, освещая путь фарами. Угукнув, с дерева слетела огромная сова и растворилась в темноте.

— Ни фига себе, — восхищенно проговорил Илья. — Настоящая сова! Огромная. Это значит, кошек заводить нельзя, она их задирает, особенно котят.

— Честно, в планах только собака, — признался я. — Может, Боря захочет кота.

Мы уселись на мопед, и он покатился с горки, а я думал, что к маме совершенно не хочется. Хотя я все понимал благодаря памяти взрослого — что нельзя требовать от человека того, чего у него нет, детская обида на мамино равнодушие увеличивалась с каждым преодоленным метром к дому.

Виталя-спекулянт посоветовал бы забыть и забить, лучшая подруга бывшей супруги — заботиться о маме несмотря на все, давать денег и причинять добро. Я-взрослый был больше согласен с Виталей: руки-ноги есть, голова работает — живите, как хотите, я в ваши дела не лезу. Если случится беда — помогу, просто так денег давать не буду, это развращает людей и убивает инициативу. Казалось бы, мое отношение понятно, мамино тоже, а все равно неприятно. Хотелось бы, чтобы в моей семье было, как у Ильи. Вопрос, стал бы я тогда тем, кем стал. Может, несогласие с ситуацией и создало меня таким, какой я угоден Ноо.

Высадив Илью, я договорился с ним встретиться на вокзале в пять вечера, чтобы проводить москвичей на дополнительный поезд, который не идет через Украину.

Завтрашний день я планировал посвятить визитам: заглянуть к Лидии и детям, узнать, всего ли хватает перед школой, привезти подарки. Основная их часть приедет вместе с Сашей тридцать первого. Потом — пекарня, один магазин и второй, после этого — мастерская Канальи, и поедем смотреть новое здание. Надо ему сказать, что через два месяца Толик уезжает, может, у него есть на примете хороший водитель. Ну и обсудим, как заработать денег, чтобы я выкупил участки под будущий отель. Если не получится, или возьму в долю Леху, или займу у него пару тысяч баксов. Просто нужно попросить, чтобы он их придержал для меня, так-то отдам в течение трех месяцев точно.

Или на время остановлю стройку в декабре, а может, осенью, тысяча долларов останется на руках, надо же парням когда-то отдыхать. Посмотрим.

Проезжая свой… точнее, родительский дом, я притормозил, чтобы увидеть, светятся ли окна на втором этаже. В кухне темно, в спальне бликует телевизор. Возможно, отчим уже готовился ко сну в кровати, у него отбой в десять.

Поднимаясь по лестнице, я шел как будто бы не в свою квартиру, а в неприятные госорганы типа налоговой или пенсионного фонда. Или — прописываться.

Звонок под пальцем провалился. Донеслась трель. Я припал ухом к двери, услышал бормотание телевизора, хлопок двери в спальне. За глазком мелькнула тень, и дверь мне открыла мама в халате.

— Что случилось? — испуганно воскликнула она, становясь в дверном проеме.

— Кто там? — донеслось из спальни.

— Паша пришел, — ответила она Квазипупу и снова обратилась ко мне: — Пашка! Что стряслось, не пугай меня!

— Все нормально, — уверил ее я. — Можно войти?

Она испуганно обернулась и посторонилась.

— Конечно можно.

Квартиру я не узнал. В ней воцарился педантизм: обувь строит шеренгой по росту, пахнет хлоркой, нет бумаг, ручек, прочей мелочи на тумбе возле телефона, никакие сумки не громоздятся в прихожей. Кухня сияла: и линолеум, и шкафы, и стол со стульями. За компанию стены тоже сияли, и стекла. Я открыл шкаф, уже подозревая, что увижу: выстроившиеся по росту чашки, тарелки и кастрюли. Когда в кухню зашел сонный Квазипуп, казалось, они дернулись, чтобы козырнуть и начать маршировать.

— Какая чистота! — проговорил я.

Квазипуп воспрянул и назидательным тоном произнес:

— Отак должно быть! Порядок во усем! Паша, ты шо пришев так поздно?

Стало неловко, словно побеспокоил хороших людей, напряг своим присутствием.

— Я переехал в дедов дом. Мне нужно белье на первое время и посуда. Есть матрас, вообще хорошо. Помню, у мамы были лишние комплекты, а матрас валялся на антресолях. Борин еще, который он называл ссыкучим, мы его потом в хлорке замачивали.

Вместо мамы ответил Квазипуп:

— Нема ничего. Мы на дачу забрали все, шо було лишним.

— Да, все на даче. А тебе одного матраса хватит? — удивилась мама. — Ты сказал «я переезжаю», а Боря?

И тут меня порвало. Недовольство ситуацией, которое копилось месяц за месяцем, ощущение неправильности происходящего слепились в огромный ком и понеслись с горы. Захотелось встать и врезать Квазипупу в рожу. Кулаки сжались, но я сдержался, уперся в стол, нависая над усевшейся мамой, которая почувствовала неладное и заерзала.

Меня понесло:

— Мама, а Боря сейчас в Москве, уже две недели как, с Наташей. Ты не знала или забыла? У тебя трое несовершеннолетних детей, за которых ты несешь ответственность, это ты тоже не знала или забыла? Эти дети живут отдельно, тебе плевать где, как и на какие средства. Твой средний сын строит дом и собирается переезжать туда, и ты не удосужилась поинтересоваться, где это и безопасно ли там. Вдруг там халабуда без света и воды?

— Как ты с матерью… — встал на мамину защиту Квазипуп, но я зыркнул на него и рявкнул: — Заткнись и слушай.

Приказ подействовал буквально, Квазипуп захлопнул рот, выпучил глаза, не понимая, что происходит. Попытался встать, но не смог.

— Продолжаем разбор полетов, — осклабился я, наблюдая, как отчим испуганно таращится и сучит лапками, будто пришпиленный к месту таракан. — Пока дети несовершеннолетние, родители несут за них ответственность и платят штрафы, если чада набедокурят. Родители обязаны обеспечивать детям хотя бы минимальные потребности — в еде, в крыше над головой. Ма, тебе повезло, что я самостоятельный и кручусь, что Наташка самостоятельная и крутится. Но Боря к тебе эмоционально привязан, и ты нужна ему. Пожалуйста, хотя бы иногда, хотя бы ради приличия интересуйся его жизнью. — Я не удержался и добавил: — Если на нас наплевать, подумай, что люди скажут. Люди-то все видят.

Это не было внушением. Во всяком случае, я очень на это надеялся, потому что так есть надежда, пусть и призрачная, что у нее в голове что-то щелкнет, и дойдет, кто такие дети и что с ними делать, в противном случае это будет на фиг не нужная навязанная моя воля. Исполняющая ее квохчущая родительница мне будет только мешать и путаться под ногами.

Я продолжил:

— Твой ребенок, который не обременяет тебя своим присутствием и не мешает строить личную жизнь, не требует содержания и даже порой подсказывает тебе и ему, — я уставился на Квазипупа, — например, как можно торговать мукой и крупами, разъезжая по селам, когда и почему надо сливать акции «МММ»…

Квазипуп клацнул челюстями, но не смог преодолеть приказ заткнуться.

— Так вот, твой несовершеннолетний ребенок единственный раз за год что-то попросил… Не новый рюкзак, который стоит денег, не брюки к школе, не куртку — старый обоссанный матрас и чашки с вилками, которые стоят в шкафу без дела, ведь вы тут вдвоем. И что? У тебя нет для нас даже этого? Получается, что мы сироты при живых родителях?

Мама задрожала всем телом, глаза увлажнились, еще немного — и хлынут слезы. Ее извечное манипулятивное оружие: «Если что не по душе — реви. Пожалеют и отстанут».

— Короче, мама, я все понял. Я давно все понял, а сейчас уверился окончательно и пошел. До свидания. Больше я у тебя ничего не попрошу.

— Паша! — воскликнула она, вскакивая. — Ты неправильно все понял!

— Щенок! — взревел Квазипуп, вскакивая из-за стола и переворачивая табурет. — А ну иди сюда, тварь неблагодарная.

Он рассчитывал, что я побегу, но ошибся — я развернулся, подавил желание встать в боевую стойку, уставился ему в глаза, давая Квазипупу шанс ретироваться и не получить в морду. Он, конечно, мужик крепкий, на кирке и лопате стоявший, тяжести таскавший, но в армии он служил давно и боевого опыта не имеет.

— Не советую, — холодно проговорил я.

— Как ты смеешь так разговаривать с матерью! — взревел Квазипуп. — Родители — это святое! Она жизнь тебе дала! Тварь ты неблагодарная!

— Не советую, — повторил я с нажимом. — Вы проиграете и огребете.

— Ты мне угрожаешь, щенок? Ты — мне⁈ А ну пошел вон!

Я смотрел на покрасневшего Квазипупа, вращающего глазами, брызжущего слюной, и понимал, что в силу ограниченности он не способен оценить ситуацию здраво. Что бы я ни сказал, в его голове правда будет вывернута на изнанку, выпотрошена и натянута на удобную форму.

— Я не советую быковать, — сказал я. — Если вы получите в глаз, это не прибавит вам… понимания.

Между нами встала зареванная мама, раскинула руки.

— Мальчики! Пожалуйста, не надо! Вася! — Она повисла на руке шагнувшего ко мне Квазипупа.

Отчим отшвырнул ее, она упала на стол, переворачивая его.

— А ну иди сюда, ноги тебе повы…

Два шага вперед. Наклон — уклониться от растопыренных граблей. «Двоечка» по корпусу. Пресс я пробил легко, и Квазипуп сложился. Пинок под зад — полетел красавец в прихожую и распластался там.

Мама закричала, закрыв лицо руками. Я сказал пытающемуся встать Квазипупу:

— Это и моя квартира тоже, я тут прописан, а ты — нет. Это ты живешь тут, пока я позволяю, усвоил? Я не на твоем иждивении. У тебя нет никакого права меня отсюда выгонять и ставить свои условия.

Он встал на четвереньки, уставился на меня, как поверженный, но не сдавшийся бык, который прикидывает, как поддеть тореадора рогом. Наверняка он решил, что это его падение случайно. Если встанет, то сможет отыграться. Меня потряхивало от адреналина, я еле сдерживал желание придушить его и долго возить мордой по полу, припоминая, как он отжимал у меня бизнес.

— Ты сидишь на шее у моей матери и еще на бабки ее разводишь! — цедил я, тайно желая, чтобы он на меня бросился и снова получил, теперь — по роже, он ведь попытается мать запереть на даче и заставить растить свиней вместо того, чтобы она работала. — Ты отжал мой бизнес и даже не понял, что не прав…

Мама повисла теперь на мне.

— Паша, хватит, умоляю! Я отдам тебе матрас, два матраса! И белье, и лучшую кастрюлю «Цептер!»

— Так ты ничего и не поняла, — вздохнул я.

Желание возить Квазипупа по полу пропало. Чтобы с ним снова не сцепиться, я подождал, пока он поднимется и бросится на меня, скрутил его и швырнул в кухню, где он, дико матерясь, налетел на перевернутый стол.

Я выскользнул на лестничную клетку и столкнулся с бабкой Тонькой, которая вылезла посмотреть на драку. Ойкнув, она юркнула в квартиру и спросила из-за приоткрытой двери:

— Рома пришел, да? Милицию вызвать?

Из маминой квартиры донесся женский визг.

— Вася, не ходи! Пожалуйста, не надо! Положи, брось!

— Порубаю суку! — взревел Квазипуп, и я понял, что у него топор или что-то подобное, потому рванул прочь.

Холодняк — это серьезно. Холодняк — это обычно два трупа. Совсем слетел с катушек Квазипуп. Чтобы не испытывать судьбу, я сел на мопед и типа уехал, а сам закатил его на гору, туда, где ДОТ, который неоднократно нас спасал.

В тишине раздавались крики — и мамин, и, наверное, бабки Тоньки, рев Квазипупа. Заревел мотор его «Волги», но стих. Со второго раза машина завелась и, визжа, выскочила на дорогу. Он меня догонять поехал, что ли? С топором? Похоже на то. Он из тех, кто считает, что последнее слово должно быть за ним любой ценой.

Ну и дебила мать выбрала! Злобный голосок прогнусил: «Два деби-ила, это си-ила».

Рыдая в голос, по дороге бежала мама — я ее не видел в темноте и из убежища, зато отлично слышал. Мотор «Волги» стих вдалеке, но вскоре снова появился — Квазипуп решил вернуться. Наверное, войдя в режим медоеда, когда мозги отрубаются напрочь, он решил, что изгнал чужака со своей территории и утешился — я напуган и посрамлен. Машина остановилась неподалеку, снова послышались голоса — видимо, Квазипуп забрал маму и отвез домой, туда, откуда доносились голоса.

Если кто-то вызвал милицию, весело будет всем. Хорошо, что рожу Квазипупа я не разукрасил, и можно оформить ложный вызов. Так что уезжать рановато, надо полчаса подождать, приедут ли менты.

Вот папаша обрадуется новости, если она до него дойдет! И как в квартире появляться, если снова нагрянет опека, когда там припадочный Квазипуп, и мать видеть неприятно?

Мои худшие подозрения оправдались: минут через пятнадцать на дороге замигали проблесковые маячки. Надеюсь, у Квазипупа хватит ума пойти в отказ, и мама не напортачит.

Черт, так родители должны переживать о своих бестолковых детях, а не наоборот!

Понимая, но ночевать в своем доме сегодня не получится, и придется озаботиться покупкой всякой мелочевки, потому что маме этот хлам оказался нужен, я поехал в квартиру. Как прошел разговор с ментами, узнаю завтра у Гайде, потому что мать начнет меня упрекать и обливаться слезами. Ну, или не начнет, может, прощения попросит. Но все равно приятного будет мало.

Утром следующего дня, как и планировал, я заглянул к Лидии, убедился, что все счастливы и ни в чем не нуждаются. Потом, уже ближе к обеду, заскочил к Илье и попросил его набрать поликлинику и попросить к телефону Гайде Синаверовну.

Пока он звонил, я подумал, что поступаю малодушно, взрослый должен был прийти лично и разобраться во всем, но, как говорится, поздняк метаться, подросток во мне победил, и вспомнилась веселая мудрость из будущего: у моих проблем две причины. Первая, ну зачем я промолчал? И вторая, ну зачем я не сдержался. Вчера победила вторая причина, но закрывать глаза на зреющий нарыв дальше было просто опасно.

Наконец Илья дозвонился, дождался Гайде и сказал:

— Здравствуйте, с вами хочет поговорить Павел. — И отдал мне трубку.

По молчанию на том конце провода я заподозрил неладное, проговорил осторожно:

— Добрый день…

— Паша, так не делается, — с упреком сказала Гайде. — Ну нет у тебя уважения к матери, но совесть-то есть? Зачем ей жизнь ломать?

— Э-э-э, — это и все, что я смог выдавить.

— И теперь звонишь, чтобы узнать подробности через третьих лиц? Приехать и посмотреть Оле в глаза мужества не хватает? Как же это на тебя не похоже, Паша!

Все оказалось хуже, чем я думал. Мать на меня всем жалуется, причем делает меня злодеем. Интересно, что рассказывает, как сильно привирает? Ее правда может очень сильно отличаться от реальности.

— Крайне удивлен, — честно ответил я. — Можно даже сказать, фраппирован. Что же, по ее мнению, я сделал? Все может быть немного не так, как она рассказывает.

— Ну-у… давай ты приедешь, и поговорите, а я выступлю арбитром, — предложила Гайде, и в ее голосе читалось облегчение.

— Что она хоть говорит?

— А как все было на самом деле? Драка была? Хочу твою версию услышать.

— Все-таки я приеду. Спасибо за предложение быть миротворцем, — поблагодарил я.

Мириться с матерью я собирался чисто номинально. Чтобы в дальнейшем избежать проблем и сохранить психику, собирался максимально (хотя куда уж больше?) дистанцироваться.

Гайде все-таки не выдержала и выдала маму:

— Она говорит, что ты пришел на ночь глядя и стал выгонять Василия из квартиры под предлогом, что он там не хозяин и нечего права качать.

Я шумно выдохнул и злобно оскалился.

— Вообще прелестно. Хоть трезвым я приходил, или будто наколотый?

— Ну-у…

Еще и наркоманом меня выставляет. Зажравшимся малолетним долбоящером, который от нечего делать третирует бедных новобрачных.

— Просто зашибись! — воскликнул я. — А милицию тоже я вызвал? А мертвое море убил — я? Когда у вас «окно»?

— Через полчаса, в тринадцать…

— Я еду.

Она еще что-то сказала, но я повесил трубку и посмотрел на Илью.

— Я теперь наркоман, зажравшийся мажор и тварь неблагодарная.

— Я все слышал, — сказал Илья. — Это какой-то сюр! Не представляю, чтобы мои родители…

Хлопнув его по плечу, я сказал:

— Молись на своих родителей. Я погнал.

Если бы мне было двадцать лет, и я заявился к маме с просьбой чем-то поделиться, было бы спорно. Но мне пятнадцать! Да, я, можно сказать, взрослый, но она этого не знает! Я ведь просил не жизненно важное, а хлам, который жалко выкинуть, время хотел сэкономить. Знал бы, что так обернется, новое бы купил.