Глава 28 · Хорошие времена рождают слабых

Весь день наперекосяк! Вместо встречи с Лялиными, которых сто лет не видел, я вынужден лететь на разборки с матерью, которая начала выносить сор из избы и подсыпать его соседям, говоря, что это сделал я.

На место я прибыл ровно через полчаса после звонка. Гайде стояла возле стойки — ждала меня. А мама не ждала, что-то писала в журнале, шевеля губами. Потянулась к телефону — видимо, чтобы кому-то напомнить о записи, увидела меня да так и замерла.

— Привет, — сказал я. — Ма, давай пройдем с свободный кабинет, надо поговорить.

Мамина рука задрожала, и она сжала кулак, опустила ее.

— О чем? Вещи я тебе собрала.

— Не об этом, — мотнул головой я. — О морально-этической стороне конфликта.

— Я пойду с вами, — проговорила Гайде. — Оля, если ты не против, буду третейским судьей.

— Каким судьей? Кого судить будем? — неожиданно бодро спросила мама. — Паша, и у тебя хватает наглости вовлекать посторонних?

Абсолютная незамутненность! Она полностью уверена в своей правоте. Или не уверена, а так Вася сказал? Не сдержавшись, я процитировал Оруэла, как помнил:

— Война — это мир. Свобода — это рабство. Незнание — сила. Идем разбираться.

И мама пошла, гордо вздернув подбородок. Гайде наблюдала за нами с нескрываемым любопытством.

Мама уселась на стул для больных, закинула ногу за ногу и впилась в меня взглядом. Чтобы быть с ней вровень, я занял кушетку. Гайде не стала садиться, прислонилась к стене, скрестив руки.

Мама собралась вещать, но я перебил ее раньше.

— Начнем издалека. Мама, у тебя есть трое несовершеннолетних детей семнадцати, пятнадцати и четырнадцати лет, так?

Мама часто заморгала и кивнула.

— У тебя есть муж Василий, вы живете в двухкомнатной квартире в Николаевке. А дети живут отдельно. Если точнее, пятнадцатилетний я и четырнадцатилетний Боря. Мы сами захотели переехать и жить самостоятельно, потому что в квартире тесно. — Я обернулся к Гайде. — Скажите, как бы вы поступили, если бы ваши дети захотели от вас съехать, пусть даже они хорошо зарабатывали бы?

— Я была бы против, — без раздумий ответила Гайде. — Потому что подростки — самый дурно, прости, Паша, возраст. Их тянет на всякие гадости и в дурные компании. Если бы не могла повлиять на их решение, поселилась бы рядом, чтобы они куда-нибудь не влипли.

— Мама не в курсе, что Боря уехал в Москву к старшей сестре.

— Я в курсе. Просто забыла! — попыталась оправдаться она.

Я ничего не сказал, просто посмотрел на Гайде. Она по-прежнему ничего не понимала. Пришлось продолжить:

— Мама, на каком этапе моя стройка? В каком состоянии дом, куда мы собрались переехать, какой он площади? — Она потупилась, догадываясь, куда я клоню, но крыть было нечем. — Боря сильно вытянулся за лето, есть ли у него одежда к школе? Что мы едим, полноценно ли питаемся? Достаточно ли спим? Не попали ли под влияние секты, а то всякое говаривают.

Воцарилось молчание. Мама, побледнев, изучала ногти. У Гайде, которая сама мать, услышанное не укладывалось в голове, и она спросила:

— Оля, ты правда ничего этого не знаешь?

— Знаю! — Мама, как школьница, получившая «двойку», доказывала, что она учила урок.

— И на каком этапе? — задал я резонный вопрос.

— На последнем!

— Какой площади дом? — продолжил я допрос.

— Большой… огромной. Ты строишь двухэтажный дом.

— Как же я его за полгода отгрохал? Мама, ты не знаешь, потому что не интересуешься нами и ни разу там не была. Мы переехали в двухкомнатную квартиру в гостевом доме, во дворе еще во всю идет стройка. Строитель Сергей сделал мне мебель, но у меня не было вилок, ложек, тарелок, белья и матраса. Зная, что у тебя есть лишние матрас, белье, и посуды с избытком, я приехал поздно вечером просить это взять. Вышел твой муж и отказал мне. Ты была с ним солидарна. Я не сдержался и высказал то же самое, что здесь. Спокойно и без оскорблений. Так?

— Мне было больно это слышать! — вскрикнула мама и разревелась. — Больно, что я такая никчема и ничем не могу вам помочь!

Она рыдала вполне искренне, уронив голову на сложенные на столе руки. Что творится в ее голове? Мозговые слизни, которых запустил Василий, борются с правдой?

— Даже обоссанным матрасом? — усмехнулся я. — Ладно это, у всех своя правда, но зачем оговаривать меня? Я не выгонял Ква… Василия. Это он попытался меня выгнать и бросился с кулаками, я дал сдачи и объяснил ему, что имею больше прав находиться в той квартире. Он схватил топор и погнался за мной. Так все было?

— Ты его избил! — не сдавалась мама, защищала избранника из последних сил. Она защищала бы его, даже если бы узнала, что он режет детей в подворотнях.

В будущем есть такое слово — фалломорфировать, может, оно и сейчас в употреблении, но я не слышал. Звучно, литературно и отлично передает суть явления. Так вот, Гайде Синаверовна сейчас фалломорфировала по полной.

— Он кинулся на меня с кулаками и получил сдачи, — все так же спокойно объяснил я Гайде. — Он мне не родитель, на которого нельзя поднимать руку. Важный момент, он был предупрежден. И вишенкой на торте — известие, что это, оказывается, я злодей! Наркоман, деспот, кто еще, мама? Ты правда не понимаешь, какую мерзость творишь? И еще важный момент. Это ты Борина мать, а не я! Я тоже подросток, и не мне надо его в школу собирать. Ты же палец о палец не ударила, не поинтересовалась, все ли у нас есть. Скорее всего, не потому что совсем сбросила нас с парохода современности, а просто переложила ответственность на меня. Что не мешает поливать меня грязью, чтобы обелить Василия! Все, я закончил.

С каждым моим словом мама опускала плечи все ниже, ниже, поникла, побледнела и кажется, уже готова была залезть под стол, сгореть от стыда.

— Оля… — Гайде сказала это таким тоном, словно перед ней сидела убийца младенцев. — Это все правда?

— Нет! — воскликнула мама.

— А что неправда? — спросила Гайде.

— Что я не люблю детей. Я люблю их. Просто что я сделаю, когда они такие взрослые? Я только мешать буду. Чувствовать себя никчемой. Они справляются лучше меня! Я правда виновата… Но думала, что дом — дедов, и Паша там просто помогает.

— Ты знала, что стройкой рулю я, а дедов он чисто номинально. Короче, мама, я не держу зла и не ссорюсь с тобой. Просто не надо выносить сор из избы и тем более — наговаривать на меня.

Мама вроде успокоилась. А вот Гайде смотрела на нее, как на мерзкое насекомое.

— Что решили с ментами? — спросил я.

— Мы сказали, что все в порядке, просто стол упал, — ответила мама, воспрянув, и спросила робко: — Можно сегодня к тебе в гости?

Мне не были нужны ее одолжения, я злился на нее и думал, что ноги ее в моем доме не будет, потому сказал:

— Я буду очень поздно. Как-нибудь потом. Тем более, мне не на чем спать. Если успею купить белье и матрас, заночую дома, нет — в квартире. Все, мир, дружба, жвачка, мне пора лететь.

— Я тебя провожу, — вызвалась Гайде.

Возле самого выхода обняла меня, как Лидия — сироток, стиснула в объятиях.

— Извини. Кто бы мог подумать, что она… Уму непостижимо!

Я поделился наблюдениями:

— Такая, да, без собственного мнения. Что скажет значимый человек, то и правда…

Распахнулась дверь, в коридор, едва не сбив пожилую посетительницу, вылетела мама, обняла меня. Прилипла ко мне, в голос рыдая.

— Прости меня, Пашка-а-а, пожа-алуйста! Ну какая же я дрянь. Дрянь! Дрянь! Как я этого не увидела? Я больше никогда… Что вам нужно? Хочешь, буду приходить готовить, а то вон, какой худой. Хочешь курочку? Васин друг продает.

— Мама, раньше надо было думать, — сказал я, отстраняясь, и мать брякнулась на колени, вцепившись в мои штаны. — Паша, сыночек, прости-и!

— У нас посетители, — сказала Гайде, затаскивая нас с мамой в пустующий кабинет невролога. — Тут устраивайте сцены.

Я посадил мать на кушетку. Рыдая, она хваталась за сердце, билась затылком о стену. Я поднес ей воды. Все-таки есть в рыдающей женщине что-то обезоруживающее, и понимаешь, что прав, а чувствуешь себя сволочью. Пусть даже мама все осознала и раскаивается, завтра ветер подует в другую сторону, и она изменит мнение.

И что с ней делать? В прежнем формате отношения невозможны, как невозможны совместные семейные посиделки, где будет присутствовать Квазипуп.

Сговориться с отцом и закрыть его? Это подлость. Внушить матери, что она его не любит? Тоже подлость и глупость, она найдет себе другого такого же квазипупа. Нормальные мужчины ей не нравятся — Каналья, вон, не подошел.

В коридоре я увидел бабушку у стойки регистратора, где маму заменяла Гайде. Нашу бабушку, которая слушала Гайде и кивала, все больше и больше поджимая губы. Интересно, ее кто-то вызвал, например, Гайде, или она планово пришла на прием? Вспомнилось, что Гайде недоговорила по телефону. Может, и планово.

Бабушка повернула голову и жестом подозвала меня. Я подошел, отмечая, что в прошлом году мы были вровень, а теперь она стала такой маленькой, такой хрупкой!

— Бабушка! — улыбнулся я. — Ты на прием, или…

— Или, — припечатала она. Посмотрела на меня как-то странно. — Оля вчера звонила в слезах…

— Жаловалась, какой я плохой? — уточнил я. — Гайде Синаверовна рассказала, как все было на самом деле?

— Только начала, откликнулась Гайде. — Я пока тут подежурю, а вы идите в мой кабинет. Там двадцать минут никого не будет, поговорите спокойно.

— Где Оля? — Бабушка огляделась.

— В другом кабинете, — ответила Гайде. — Ей лучше пока побыть одной. А вы поговорите.

— Хорошо, — кивнула бабушка.

Мы прошли в кабинет, уселись на кушетку рядом друг с другом, и бабушка качнул головой, сжала виски и зажмурилась.

— Господи, кого я вырастила! Какую дуру! А ведь я ей поверила! А это вранье. Как все было?

Пришлось рассказывать еще раз. Слушая, бабушка все больше и больше мрачнела. Когда я закончил, убежала курить на улицу, я последовал за ней.

— Как с ней теперь общаться? — бормотала бабушка. — Собственных детей — на улицу, какой ужас! Чуяло мое сердце, что вы не просто так ушли.

— Мы ушли, потому что стало сильно тесно, — честно ответил я. — Тогда конфликтов не было, только у Василия с Борей из-за чистоты, но тут все неоднозначно, Боря жуткая свинья. Чую, придется с ним повоевать, обид будет, у-у-у!

— И как нам теперь? — бабушка сплела пальцы и принялась рассуждать вслух, делясь своим материнским горем: — Я не хочу видеть этого… этого невоспитанного хряка. Я б его сама топором приласкала. Если скажу, чтобы Оля его не приводила на семейные праздники, она сама перестанет приходить, и я потеряю ее, как тогда с Ромой, и не смогу защитить, когда это будет нужно. Слушай, может, заманить его в лес и пристрелить? Олька от него сама не уйдет. Ей надо помочь.

Снова проскользнула мысль внушить маме, чтобы гнала Квазипупа. О, какой соблазн сделать это!

Но удалось посмотреть на ситуацию со стороны. И что, мне жить за маму, при себе ее держать и, как только пойдет не туда, принуждать к правильным действиям? Но разве это не противоречит теории, что человеку не просто так дана свобода воли. Одно дело Алтанбаева пнуть на правильную дорогу, дать направление, и пусть живет. Маме направление не дашь, она не асоциальна, ей ничего не угрожает. Внушать ей — не творить добро ради ее блага, а ломать человека, делать удобным и беспроблемным. Это как крылья курице подрезать, чтобы не летала на беседку виноград клевать.

Квазипупу, на которого мне плевать, я ничего внушить не могу. Он подчиняется коротким приказам, действующим здесь и сейчас, но резистентен к внушению.

— Ты в своем уме? — воскликнул я. — Зачем тебе за решетку? Ты нам нужна, и Юрке. Как он без тебя? И Ирине, ей понадобится твоя помощь, она-то уже немолодая, а ей скоро рожать.

— Шанс его посадить упущен, — вздохнула бабушка, вскинула голову. — А если Ромке нажаловаться? Он же ваш отец!

— Да не за что отчима сажать. Ну что ты такое говоришь! Сговор с отцом это все равно, что сделка с дьяволом. Ну представь, начнет батя его прессовать, и Квазипуп уйдет. Мама уйдет с ним. А если не с ним, то найдет она точно такого же красавца, ей нравятся такие, и будет считать нас врагами. Да и представь, сколько это тягомотины, а результат будет нулевым.

— Невыносимо смотреть, как ребенок ломает свою судьбу, и ничего не делать! — Бабушка то ли застонала, то ли зарычала.

Я обнял ее.

— Иногда бездействие — единственно верное решение.

Воцарилась тишина. Слышна была только бормашинка стоматолога и тихие завывания — видимо, мама занималась самобичеванием.

Бабушка сжала кулак и процедила:

— Так хочется выпороть ее! Аж руки чешутся. Но ведь она взрослая. У нее уже дети взрослые. Что ж она такая у меня бестолочь⁈

— Не переживай. Брать у мамы нечего, квартира-то совместная, зарплата у нее средняя. Авось Квазипуп сам отвалится. Он брачный рецидивист, у него пять жен было до нее.

Будто не слыша меня, бабушка продолжала жаловаться на жизнь:

— И Наташка вся в нее! То с наркоманом спуталась, то со стариком…

— Бабушка, прекрати! У Наташи все хорошо с морально-волевыми качествами, — встал я на защиту сестры. — Она молодец, работает, поступила в лучший театральный страны. Ну, один из лучших. Все у нее будет хорошо.

— Будем надеяться, — вздохнула бабушка и попросила совета: — Мне сейчас домой ехать? С Олей говорить не стоит?

— Пороть ее не стоит, отчитывать тоже — сейчас до нее ничего не дойдет, она в истерике, — посоветовал я. — Просто зайди к ней, словно правды не знаешь, послушай, что скажет, но не ругай. Это бесполезно. Может, она поняла, что неправа.

— Понять-то поняла, но мозгов у нее своих нет! — воскликнула бабушка. — Сейчас-то поняла, а в Николаевке-то нас нет, там муж в уши начирикает, и все по новой. У нее мозги, как у рыбы. Вообще видеть ее не хочу, дуру. Господи, что у меня родилось! Кого я воспитала! Это какой-то позор.

Поднявшись, она направилась к выходу.

Отошла от порога, раскурила трубку, пристально меня разглядывая.

— Дочь бестолковая, зато внуки у меня — просто золото.

Я процитировал то ли цитату, то ли устойчивое выражение из будущего, когда оно станет особенно актуальным:

— Трудные времена рождают сильных людей. Сильные люди создают хорошие времена. Хорошие времена рождают слабых людей. Слабые люди создают трудные времена.

Бабушка задумалась, кивнула.

— Так и есть. Получается, мои правнуки будут слабыми?

— Посмотрим, — усмехнулся я. — Скорее всего, нет, я создам им искусственные трудности.

— Поняла, в чем моя ошибка, — задумчиво проговорила бабушка. — У девочек было все. Я из кожи вон лезла, чтобы они не нуждались так, как нуждалась я. Чехословацкая обувь, немецкая одежда — все покупалось у перекупщиков втридорога.

— Именно, — кивнул я. — Ты слишком их баловала и все делала за них.

Бабушка резко переменила тему:

— Знала бы, и матрасы вам привезла бы, и белье, у меня столько его лежит без дела… Поехали ко мне? Потом привезу тебя назад вместе со всем необходимым.

— Спасибо, выручишь, — улыбнулся я, испытывая благодарность, огромную, как небо. Только сперва мне надо в мастерскую, часа на полтора. Оттуда меня и заберешь, а мопед тут оставлю, закачу в подсобку.

Мы подошли к ее «Победе», припаркованной к тени платанов. Августовское солнце слепило, в горах течи наливались чернотой, погромыхивало.

Как я не догадался сразу обратиться к бабушке? Она далеко, мама близко. И мысли не возникло, что она может мне отказать. Впрочем, что случилось, то случилось. Кошка бросила котят, котята выросли немножко и есть блевунчик не хотят.

Пусть живут, как умеют, свои мозги не вставишь.

Когда мы проехали полпути, бабушка сказала:

— Нет, я не верю, что можно искалечить ребенка, если создать ему идеальные условия. — Она посмотрела на молчаливого меня.

— Хорошие времена рождают слабых, — повторил я.