Глава 12 · С миру по нитке

Проснулся я по будильнику в шесть, растолкал Наташку. Пока она стонала и ворочалась, отгоняя сон, сунулся в холодильник, надеясь, что отец не съел остатки моей колбасы. Холодильник в этот момент включился и рыкнул на меня.

— Пошел в пень, это моя добыча, — крикнул я в его пустые недра, где угадывалась зелень, банка молока, яйца и миска с клубникой.

Если остатки колбасы тонко нарезать, их должно хватить на два завтрака. Ну, или на двоих: меня и Наташку, крысятничать я не собирался. Но похоже, кто-то схомячил деликатес.

— Я ее за зелень спрятала, — призналась сестрица. — В большой семье клювом не клац-клац.

Вообще-то в оригинале не «клювом», но сути это не меняет. Я нашел колбасу и спросил у сестры:

— Будешь?

Она помотала головой.

— Не лезет.

Вытащила из-под кресла отвратительный кофе, который подарили Каретниковы, поставила чайник на газ, и тут вырубили свет. Холодильник зарычал, трепыхнулся и утих. Воцарился полумрак.

Выпив бодяги и вроде взбодрившись, мы соорудили бутерброды с колбасой в дорогу, взяли удочки, накинули куртки — по утрам было холодно, и пар валил изо рта — и на автобусе, который отправлялся в шесть сорок, поехали на мол, хотя ранний подъем был необязателен. Ставрида — странная, она может не ловиться утром или на закате, как нормальная рыба, но переть в обед, а потом вдруг исчезнуть на пару дней.

Нас с Наташей на рассвете подняли жадность и азарт. У Наташки впервые появилось столько денег на руках, она даже свидание перенесла на вечер: жадность поборола любовь. Так глядишь и отойдет Владик на второй план.

На набережной было пустынно. Процокала когтям собака по асфальту. Прожужжал дед на мопеде, судя по удочкам — наш конкурент. Привычно фоном гудел порт. Закрывая горы, к выходу из бухты медленно двигался гигантский сухогруз, буксиры на его фоне смотрелись резиновыми утятами.

Мой родной город, как же я, оказывается, скучал!

Далеко по молу мы уходить не стали, каждый собрал свою удочку, и я позволил Наташке первой сделать заброс. Затрещала катушка, груз плюхнулся в воду. Сосчитав вслух до семи, чтобы не зацепиться за дно, она принялась сматывать леску, пожаловалась:

— Ничего, прикинь?

Я закинул груз максимально далеко, позволил ему немного опуститься. Подтянул — отпустил, подтянул — отпустил и констатировал:

— И у меня пусто. Идем искать.

Мы прошли весь мол, вернулись на свое первое место, и Наташка наконец поймала… окуня! Который клюнул, видимо, на остатки ставриды.

— Привал, — сказал я. — Завтракаем.

Я сел на картонку и свесил ноги, наблюдая, как сползаются на площадь торгаши, волокут огромные сумки, и аж сюда доносится голос зазывалы:

— Кофе черный и со сгущенкой! Чай. Пирожки горячие!

Наташка аж шею вытянула и жевать перестала, прошептала с набитым ртом:

— Ко-офе. Со сгущенкой. Настоящий.

Хотелось сказать, что настоящий — это турецкий заварной, но никак не растворимый, но я понимал, что для нее тот кофе, как для меня… Я даже не знаю, какая еда вызвала бы у меня такой трепет. Никакая. Но я помнил, как, будучи голодным студентом, заглядывал в выставленные на улицу меню ресторанов и мечтал, как когда-нибудь смогу пригласить девушку, заказать ей бутылку шампанского с морепродуктами, и мне не придется на это месяц копить. В отличие от меня, мой единственный сын, которого благоверная увезла в Турцию, когда ему еще пяти лет не было, никогда и ни в чем не знал нужды, как почти все дети, рожденные после нулевых.

Интересно, Турция тоже сгорела в огне войны? А Австралия?

— Карауль место, я сейчас, — сказал я Наташке.

— Ты куда?

— Грузики кончаются, надо прикупить, — соврал я, а сам рванул к продавщице кофе.

Купил у нее кофе со сгущенкой в бумажном стаканчике и осторожно, чтобы не расплескать, понес сестре. О, восторг в ее глазах точно стоил этих несчастных ста рублей! А когда она пить начала, вообще лицо делала, как при оргазме. Видел бы ее сейчас Владик, точно подумал бы, что что-то делает не так.

— Тебя Влад в кафе, что ли, не водит? — спросил я.

— Водил пару раз пирожные есть. И в кино, — с гордостью произнесла она. — И… в пивную. В основном туда.

«Вот говнюк», — подумал я и вспомнил про валютчиков.

Интересно, на месте ли они? Сейчас часов девять, должны прийти. Заодно и курс доллара к рублю узнаю. Мошенники вряд ли попытаются меня кинуть аж на пять долларов!

— Я на рынок сейчас сгоняю, разведаю, что там и как. Ты пока будь на посту — вдруг рыба пойдет.

— Рынок же далеко! Это час! — возмутилась Наташка.

— Так надо, — припечатал я и рванул к цели по знакомым-незнакомым улицам.

Иногда я останавливался, предаваясь воспоминаниям, потом ускорялся. Смысл ностальгировать, когда это теперь моя реальность, ее никто у меня не заберет. Петляя дворами, я поражался разрухе и аляповатости, тому, что все торговали всем, дороги изобиловали «москвичами» и «копейками», «волга-24», а в редкие иномарки тыкали пальцами, как в приземлившийся НЛО.

На подходе к рынку я обогнул стаю цыган, загонявшую двух хорошо одетых студенток, постоял подумал и решил, что эти — зубастые, отобьются.

Рынок только-только оживал. Торговцы сползались на рабочие места, все пространство вокруг обнесенной забором территории, включая обочины, было залеплено машинами — в основном «москвичами». Гул стоял, как в улье с гигантскими пчелами.

Рынок грохотал и лязгал, словно клацали гигантские челюсти. Подтверждая мою кровожадную фантазию, заорала женщина. В другом конце кто-то выматерился с кавказским акцентом. Рядом со мной остановилась тетка, похожая на фрекен Бок. От нее так тянуло жареным, что было нетрудно догадаться, что она несет в клетчатых сумках.

Изредка встречались и первые покупатели. Еще немного — и забурлит, оживет рынок, и станет не протолкнуться. Выйдут на прогулку щипачи. Наперсточники засядут недалеко от автовокзала.

Вспомнилась телепередача, как дельфины, мелкие акулы и прочие хищники поедают скумбрию. Рыба мельтешит, сбившись в кучу, и сперва стая огромна, потом становится меньше, меньше… В конце концов тех рыб, что прятались в середине стаи и на уровне инстинктов рассчитывали, что пронесет, в итоге все равно съедали, но — последними.

Так и тут: покупатель — низшее звено пищевой цепи, которого все норовят щипнуть. А щипнуть-то и нечего: народ нищ и голоден, только сотрудники порта и жируют, но поди туда устройся! А когда появится что у народа забрать, отъем монополизирует и узаконит государство.

А я — что? Я даже не полноценная скумбрия, так, малек, на которого крупные хищники долго не будут обращать внимания. Как не воспользоваться таким подарком судьбы?

Сколотить состояние в девяностых — это пройти по канату над пропастью, кишащей крокодилами. Но я примерно знаю, где кого будут прессовать и какие есть области, куда никто не суется, потому что просто их не видит. Зато вижу я.

Я остановился, вспоминая, где что на рынке расположено. По идее, валютчики должны быть у центрального входа. Я направился туда и вскоре увидел молодого франта в черных брюках и черной рубашке с огромной золотой цепью поверх нее. В руке он держал пачку рублей, в другой — табличку с надписью: «S, золото». Этого, конечно, щипачи не тронут, у него все схвачено.

На гастролера тоже не похож. Вон, подошел к нему мужик, попытался продать кольцо, передумал и ретировался, ссутулившись. Потом, оставив баулы в стороне, молодая женщина подошла за валютой. Ясно, раз торговцы к нему обращаются, значит свой, можно с ним дело иметь.

— Здравствуйте, — обратился к меняле я.

Он удивленно на меня посмотрел и сразу сказал, думая, что я стащил дома драгоценности:

— Малой, вали домой и положи золотишко на место, пока мамка или бабушка не спохватилась.

Надо же, какой честный меняла! Или он просто не хочет разборок? Я поспешил его успокоить:

— Почем сегодня доллар?

— Девятьсот сорок рублей, — ответил он. — Тебе зачем?

— Решил инвестировать в валюту, — проговорил я, и видя, как круглеют глаза валютчика, пожал плечами: — Инфляция бешеная.

— Хм, — только и выдавил из себя он. — Люблю умных. Тебе за девятьсот продам. Себе в убыток.

— Ой да когда вы себе в убыток работали! Покупаете, небось, за восемьсот.

Он снова хмыкнул, а я продолжил:

— Короче, продашь мне сегодня за девятьсот? Слово сдержишь?

— Да хоть сейчас.

— У меня пока нету. Но вечером приду. Спасибо!

— Я тут до пяти, — крикнул меняла мне вдогонку.

Или показалось, или на самом деле он мне симпатизировал. Нет, скорее происходящее его развлекало. Проходя через парк, я заметил пожилую цыганку, держащую за руку худенькую растерянную девушку, у которой были золотые серьги, цепочка и кольцо. Картина маслом «Удав и кролик». Интуиция подсказала, что эта девочка не отобьется, я подбежал к ним и воскликнул:

— Лена! Ты что тут устроила, там отец заждался. Идем, а то хана нам!

Цыганка не спешила выпускать руку девушки из своей иссушенной лапки, и я замахнулся на нее:

— А ну кыш от моей сестры, ворона ты старая!

Конечно, я не ударил бы старуху, но прием сработал — цыганка отшатнулась, изрыгая проклятья, а я поволок девушку дальше, бормоча:

— Сдурела? Она ж лапши навешает и обдерет тебя как липку.

Девушка некоторое время молчала, а потом спросила:

— Откуда ты знаешь, как меня зовут?

Убедившись, что опасность миновала, я разжал пальцы.

— А я не знал. Угадал. Лена, Наташа или Аня, остальных — с гулькин нос.

— Спасибо, — сказала она, продолжая идти рядом. — А ты, значит, Саша. В моем городке в каждом дворе есть Саша, а то и двое. И Наташи, да. А на Лен ты наговариваешь!

Наверное, наевшись однообразием, те самые Лены и Наташи начнут извращаться с именами дочерей, и в начале двухтысячных девочки в садиках и школах разделятся на два лагеря: Дарьи и Аглаи против сонмища эльфиек. Ни тебе Оли, ни тебе Леночки.

— Бывай! — я махнул рукой и пошел дальше, не оборачиваясь.

— Я должна знать имя своего спасителя! — крикнула она вдогонку.

— Павел. — Я все-таки обернулся и помахал ей.

Странная. Как из другого мира. Глазища эти огромные зеленющие и волосы русые, будто невесомые, и сама — тростинка. Точно, она напоминает побег тростника с пышной шапкой пушистых волос. Сколько ей лет? Точно больше шестнадцати. Или нет? Не разбираюсь я в возрасте детей.

Возле морвокзала уже кипела торговля, я поспешил на мол и с радостью обнаружил рыбаков, таскающих полные подвесы. Пошла, родимая! Я прибавил шагу, побежал, радуясь еще и тому, что голова не болит. А вон и Наташка, а рядом с ней кто рыбачит — Илья? Похоже на то. И Леонид Эдуардович, его отец. Заметил меня, мужчина встал, помахал рукой.

Я взобрался на второй ярус мола, ответил на рукопожатье. Леонид Эдуардович протянул мне откупоренную стеклянную бутылку «колы». Я набегался, и захотелось пить, потому сперва приложился к горлышку и только потом сообразил, что он мне только что преподнес шикарный подарок. Спохватившись, уставился на этикетку, заставил себя просиять:

— Ух ты — настоящая! Спасибо! Натка? — Я протянул сестре бутылку.

Сестра как раз сняла с крючков очередную партию рыб, с радостью приняла лакомство заморское и принялась пить не торопясь, маленькими глотками, иногда прерываясь и глядя на этикетку.

— Спасибо! — Она кивнула мне, Леониду Эдуардовичу, оставила немного колы и продолжила рыбачить.

— Круговорот «спасибо» в природе, — задумчиво проговорил отец моего лучшего друга. — Если кто и должен повторять это непрестанно, так это я. Они собирались вынести даже одежду, даже подушки, не говоря о прочих ценностях. И деньги, которые я Илье на учебу откладываю, ведь просто так сейчас не поступить.

— И в ваш институт? — уточнил я.

Он махнул рукой.

— Я хочу, чтобы он поступал в Москву.

А в итоге Илья пойдет со мной на военного. Пошел бы. Теперь — конечно нет.

— Но это неважно. Важно то, что ты сделал. Мне Роза, соседка, от которой ты звонил, все рассказала. И про то, как ты с голыми руками на вора пошел, и о том, как просил ее присмотреть за милиционерами. Ты рисковал, хотя мог этого не делать.

Он смолк, словно ожидая какого-то ответа, и я процитировал то, что давно крутилось на языке:

— Мне на плечи кидается век-волкодав, но не волк я по крови своей. Илья мой единственный друг, он мне ближе, чем родители. Как брат. И уверен, что Илья сделал бы ради меня то же самое.

Леонид Эдуардович зажмурился и потер переносицу, отвернулся, но я успел заметить, как заблестели его глаза.

— Я хочу отблагодарить тебя, — проговорил он севшим голосом.

— Придет время, и я попрошу у вас денег взаймы, если сам не выкручусь. Не навсегда — с возвратом. А сейчас я благодарен вам за Илью. Без него мне пришлось бы куда труднее.

— Очень рад, что у моего сына такой друг, — улыбнулся он. — Снасти оставь себе, они тебе нужнее. Это самое малое, что я могу для тебя сделать. — Он поднялся и помахал рукой: — Ни хвоста, ни чешуи!

К тому моменту Илья и Наташа наловили по полведра. Когда Леонид Эдуардович удалился, я сгрузил улов в одно и отправился торговать на остановку, прихватив сестру — не одному же мне зазывалой работать? Да и научить ее надо. Пока шел мимо торговцев, начал нахваливать рыбку и по пути накалядовал пятьсот рублей. Да плюс тысячу пятьсот за полтора часа на остановке.

Вернувшись, сменил сестру на удочке, хотя она сопротивлялась, и Илья уступил ей свою, удочки ведь теперь наши.

К четырем вечера у нас было по две тысячи на каждого. Да плюс те три, что я заработал раньше — как раз пять долларов получалось! Теперь пора идти к меняле. Время такое, что если ты мал и слаб, большой процент вероятности, что тебя кинут или обворуют — что ты можешь противопоставить грубой силе?

Но мне почему-то казалось, что тот меняла нормальный парень.

Я разровнял смятые купюры, еще раз их пересчитал и побежал к валютчику, пока он не ушел.

На место я прибежал в полпятого. Меняла узнал меня, помахал издали, жестом подозвал к себе и подмигнул.

— Курс, между прочим, уже девятьсот шестьдесят, но я слово держу. Тебе сколько?

— Пять, — сказал я. — Больше не заработал.

— Ты по карманам, что ли, шуршишь? — спросил меняла и соблаговолил представиться: — Кстати, я тоже Павел.

— Очень приятно, тезка, но нет. Рыбу продаю, — не стал кривить душой я. — Ставрида нужна? Хорошая идет, крупная, всего двести рублей кило. — Я показал исцарапанные руки — ставрида и уколоть острым плавником может.

Меняла прищурился, словно изучал диковинное насекомое, почесал гладко выбритый подбородок.

— Странный ты какой-то. Нет чтобы «сникерсов» набрать. На фига тебе доллары?

— Бизнес хочу начать, — честно ответил я.

Меняла так заразительно заржал, аж мне самому весело стало. Я представил себя на его месте: стоишь ты такой напонтованный, голда такая, что в море свалишься — на дно потянет, телки наверняка в очереди стоят. Все у тебя везде схвачено: и с ментами, и с братвой. И тут подходит сопляк безусый и про бизнес начинает втирать.

— Я к тебе буду обращаться если что, — сказал я, нисколько не обидевшись. — Ты на человека похож. Бывай!

Я побежал к своим, а к меняле сразу же подошла торговка покупать доллары.

Пробегая мимо старьевщиков, я притормозил: вдруг что интересное найдется. Книги, книги, причем те, что как-то заводились в каждом доме, но которые читают совсем уж от безнадеги. И у каждого второго — труды строителей коммунизма: Ленина, Маркса, Энгельса, сгруженные с парохода современности на газеты.

Возле седого бородатого дедка, торгующего акварельками из открытого дипломата, я притормозил. Акварельки были самые обычные, насколько я мог судить: пейзажи, море, голые тетки — меня привлекло потрепанное пособие: «Школа изобразительного искусства. Том 1». На выцветшей обложке — два мальчишки по пояс. Я сел на корточки, взял книгу, открыл содержание: рисунок, рисование с натуры, живопись маслом и акварелью, линейная перспектива. Я пролистал учебник: написан понятно, много примеров, построений. Красота! То, что нужно Борьке.

— Сколько хотите за книгу? — спросил я и получил по спине от толстенной одышливой бабки с авоськой.

— Посторонись. Расселси тут. Людям не пройти!

— Четыреста рублей, — сказал торговец виновато и продолжил, будто оправдываясь: — Книга хорошая, самая лучшая из учебников! Сам по ней учился. Да не надо теперь никому… искусство.

Я рассчитывал обменять баксы по курсу один к тысяче, и у меня осталось пятьсот рублей. Если бы надавить на этого старика, то можно было и за двести книгу забрать, но совесть не позволила так поступить. Видно же, что он не пропойца, а последнее доедает.

— У меня брат хочет стать художником, — поделился я. — Это ему. Если станет что-то непонятно, не могли бы вы дать несколько уроков за небольшую плату?

Старик аж помолодел и словно начал излучать сияние.

— Сейчас я телефон свой напишу! Ручка есть?

Я развел руками.

— Мы тут рыбу ловим.

— Сейчас. Я сейчас. Покарауль картины, а то растащат.

Он забегал по рядам, пока не раздобыл огрызок карандаша, отодрал кусок картонки и нацарапал номер и имя.

— Спросите Эрика из пятой комнаты. Если красок нет, так у меня все имеется: и масло, и гуашь с акварелью. Пусть приходит! Я дорого не возьму. Чисто символически, на хлеб чтобы. Двести рублей.

— Спасибо вам, дядя Эрик! Еще увидимся!

— У меня другие девять томов есть! Ну, этих книг!

— Буду иметь в виду! — обернувшись я налетел на ту же жирнющую сварливую бабку, ее телеса меня оттолкнули, как мембрана батута.

— Опять ты, щенок! — Она замахнулась на меня палкой.

Я изобразил собачий лай, наблюдая за ее реакцией.

— А ну пошел вон! — гаркнула она, я показал ей средний палец.

Подросток я или как? Сам бог велел вести себя, как придурок.

— Ах ты ж, никакого уважения к старости! — запричитала она, обращаясь к двум женщинам, торгующими уродливыми пушистыми свитерами модели «летучая мышь». Кажется, модный материал назывался «ангорка», сестра о таком мечтала.

К вечеру мы заработали еще по тысяче, скинулись с Наташкой по пятьсот рублей, купили триста граммов сыра в ларьке, лепешек у уличной торговки — да, немного дороже, чем хлеб в магазине, зато в очереди стоять не нужно.

Если так задуматься, два дня я пахал на три килограмма сыра, и с этим что-то надо делать.

Хорошо, что завтра — последний звонок, уроки делать не нужно. Свобода малолетним оболтусам! Да преисполнятся пляжи детским ором! Да вздрогнет ранняя черешня в садах!

Стоя в набитом под завязку автобусе, я думал о лихих временах: НЭПе и девяностых, которые НЭП повторяют. В детстве мы все сопереживали Робину Гуду. Никого не знаю, кому по душе был бы шериф Ноттингемский. Тогда откуда берется вся эта мерзость, ворье, отмороженные убийцы и кидалы? Видишь нормального человека — от умиления аж на слезу пробивает, как пробило Илюхиного отца.

Моего же отца дома не оказалось. Такое впечатление, что он приходит сюда, чтобы поиздеваться и слить негатив. Навстречу выбежал Борька с двумя рисунками Вейдеров: один стоял, опершись на меч, второй делал замах.

— Вот.

— Крутяк! — оценил я и полез в сумку за учебником ИЗО.

— Пусть этот твой заказчик выберет одного, второго себе оставлю, мне оба нравятся.

Я вынул книгу и вручил Борису.

— Держи. Подумал, что она тебе нужна.

Борька застыл, не веря своим глазам и ушам. Осторожно взял учебник, пролистал его и вопросительно уставился на меня. Еще неделю назад мы конкурировали за ресурсы и крохи родительской любви, и вот вредный брат заботится, книжки покупает. Где подвох?

— Просто так, — уточнил я, и брат не сдержался, в порыве благодарности обнял меня.

Вспомнилось, как пикселилась реальность перед тем, как я два раза чуть не погиб, и по спине прокатилась волна холода. Даже если вдруг мироздание меня отторгнет, брат и сестра на путь истинный наставлены, они увидели, куда надо двигаться, и не собьются с пути. Осталось сделать так, чтобы отец им не помешал, и помирить маму с бабушкой Эльзой.

О том, что мне предстоит сделать еще, я старался не думать — становилось тошно, как при мысли о нелюбимой работе. В ближайшие лет несколько мне такие задачи точно не по зубам.