Глава 13 · Времени в… обрез

Последний звонок был для меня в детстве, как для солдата — дембель, как для осужденного — условно-досрочное освобождение. Я терпел линейку, а потом вместо поездки с классом в город куда-нибудь мчал с Илюхой и безудержно отмечал, чокаясь стаканчиками с лимонадом и произнося дурацкие тосты.

Это было лучшее время его-моей жизни: три месяца свободы, купание, рыбалка, катание на Илюхином велике, черешня и алыча на даче и прочие удовольствия. Я нынешний предаваться праздности не намерен. У меня в планах прокачаться физически, сколотить группу поддержки, которая уже обозначилась, и, надеюсь, перейдет со мной во взрослую жизнь, разбогатеть, потому что питаться гнилыми макаронами я больше не намерен. Хочу малиновый пиджак, голду и БМВ, как ее тогда называли — боевая машина вымогателя.

Нет конечно — наелся в прошлой жизни дешевыми понтами. Это все мишура, к тому же привлечет стервятников, которые поймут, что кто-то слишком кучеряво живет.

Прежде всего я хочу, чтобы сестра с братом были заинтересованы жить хорошо и не ощущали себя брошенными.

Я смотрел на лучащиеся радостью лица, на развевающиеся на ветру волосы и трепещущие банты и чувствовал, что счастливы все без исключения. Так счастливы, что их счастье можно консервировать в банки и раздавать депрессивным. Учителя радовались больше детей. Будучи школьником, поглощенный своими эмоциями, я этого не замечал, потому что в детстве видел в них не людей, а коварных угнетателей, которые только и ищут способ над нами поиздеваться.

После того, как линейка закончилась, и все начали расходиться, ко мне подошла наша классная, Елена Анатольевна, и проговорила:

— Мартынов, тебя зачем-то хочет видеть директор.

Прошлый Павлик оцепенел бы от ужаса: сам злобный Дрэк зовет на ковер! Будет брызгать слюной и лупить дипломатом! Я нынешний лишь мысленно улыбнулся. Это будет забавное зрелище.

Учителя расходились, навьюченные пионами и сиренью, и благоухающие, как те цветы. Некоторые несли домой пакеты с конфетами и, если совсем повезет — с кофе.

Директор должен был покидать корабль последним, потому долго беседовал с завучихой, держа ее цветы. Наконец прервался, откланялся, вернул букеты и засеменил к себе. Он был похож на тролля: маленький, лысенький, кривоногий, с большим бородавчатым носом.

Я направился следом. Можно, конечно, его проигнорировать: у детей гораздо больше прав, чем кажется, и выжить кого-то из школы не так-то просто. Но зачем ссориться, когда можно дружить?

Возле его кабинета меня настиг Борис. Я должен был продать Вейдеров Райко и отдать ему деньги.

Вейдеров было два на выбор.

— Ну, как? Какой ему понравился? — выпалил он, и я заметил царапину и синяк у него на щеке, но уточнять, откуда они, не стал.

— Оба, — улыбнулся я, достал из кармана двести рублей. — Первый твой гонорар. Иди, пропей. А меня Дрэк вызвал. Хочешь — послушай, как орать будет. Когда кровь из-под двери потечет, зови людей.

Борька, поначалу слушавший внимательно, отмахнулся.

— Да ну тебя!

— Что купишь?

Он задумался. Богатство невеликое. Можно купить два пирожных и схомячить в одно лицо… Я предложил:

— А давай скинемся и поляну накроем? Я, ты, Илья, Наташа. Может, еще кто захочет. Мишка твой пусть приходит.

Все братец, учись делиться!

— Когда? — Боря радостно подпрыгнул, как спущенный с цепи щенок.

— Надо с остальными посоветоваться. Мы ж на рыбалке все время. Ты с классом в кино? Или куда?

Он погрустнел.

— Лучше тебя дождусь. Ни пуха!

У него, как и у меня, не складывались отношения с одноклассниками.

— Ни Винни Пуха! — скаламбурил я и постучался в кабинет директора.

Изнутри донеслось зычное «Да» — и я распахнул дверь.

— Можно, Геннадий Константинович?

Он дернулся, закрывая дверцу шкафа, где сам бог велел двадцать пятого мая держать бутылочку коньяка. На меня дохнуло спиртным. В кабинете обстановка была, словно сюда зашли семидесятые да так и остались, только портрет Ленина на стену забыли повесить.

— Поздравляю с окончанием учебного года, — проговорил я, прошел к столу, подвинул к себе стул. — Можно присесть?

— Конечно. А чего это ты так странно меня поздравил? — удивился директор.

— Ну понятно же: отпуск. Проведете время с семьей, не надо о нас, оболтусах, переживать.

Он беззвучно засмеялся и шутя погрозил пальцем.

— Так чего звали, Геннадий Константинович? Из-за вчерашней драки? Извините, не успел к вам, оказался чуть занят.

— О том и разговор. О том, чем ты был занят.

Он сел за стол, потянул к себе какую-то грамоту в рамке и за стеклом, лежащую лицевой стороной вниз. Это что же, он не будет орать? Я зря пришел?

— Сегодня приходил начальник отделения милиции. Выразил благодарность за воспитание Мартынова Павла Романовича, который в одиночку предотвратил ограбление квартиры и помог опергруппе задержать преступников. Держи, заслужил!

Директор отдал мне грамоту. Это была благодарность за проявленную сознательность при задержании лиц, совершающих преступление. С печатью и личной подписью начальника отделения.

— Участковый настаивал, чтобы вручить тебе это на линейке. Но я подумал, что населенный пункт у нас специфический, и это не поспособствует росту твоего авторитета.

— Огромное вам спасибо, Геннадий Константинович!

Будь мне четырнадцать лет, я расстроился бы, что меня лишили минуты славы. Но сейчас понимал, что это еще больше озлобило бы местную гопоту и навсегда прилепило бы ярлык «ментеныш».

— Еще было обещано выделить тебе путевку на август в детский лагерь.

— Это здорово, но летом я планирую работать и помогать родителям. Путевку можно перепоручить брату?

— Без понятия, — пожал плечами он и с тоской посмотрел на шкаф: коньяк манил его с непреодолимой силой.

— И отдельное спасибо, что вручили грамоту здесь. Вы и правда о нас заботитесь.

Дрэк просиял, пожелал хорошо провести лето и совершить новые героические поступки. Я ему пожелал погоды в доме, здоровья и новых впечатлений. На том и разошлись.

Открыв дверь, я чуть не пришиб подслушивающих Бориса и Илью.

— Что он говорил? — спросил брат, я дал ему благодарность, он вытаращился на нее восторженно. — Вот это да!

Илья прочел ее и щелкнул языком.

— Еще путевку в лагерь пообещали. Если выгорит, ты поедешь. — Я хлопнул Бориса по плечу.

Меня мысль о подобном отдыхе всегда вгоняла в ужас: ходить строем, далеко не заплывать, дрыхнуть в обед. Если и ехать туда, то только чтобы скинуть вес — со снабжением было не очень, и дети часто жили впроголодь. Но с меня уже и так штаны спадали, скоро буду стройным, как и подобает парню моего возраста. Зато Борис о лагере всегда мечтал, вот пусть он и порадуется.

— Так что, мы праздновать будем? — спросил Борис.

— Праздновать? — удивился Илья. — На рыбалку сегодня лучше не идти — ветрено.

— Ну да, как взрослые! Пойдем на нашу поляну, купим вкусностей, газировки или «Инвайта», возьмем дартс, — просиял брат. — И обмоем, что ты теперь дядя Степа.

— Мелковат для него, — усмехнулся я.

— И потренируемся! Ты уже можешь? Голова прошла? — спросил Илья.

— Да вроде. Если разболится, просто вас погоняю. А то за десять дней дважды прилетело, аж мозги на место встали. Домой только сгоняю за спортивной формой. Кстати, Наташка где? — спросил я у Бори.

— С классом, — ответил он.

— Еще Димоны хотели на тренировку, — напомнил Илья.

— Так позови их. Телефоны-то у них дома есть. Или они тоже с классом?

— Не, дома. Хорошо, позову.

— А мне Мишку пригласить можно ж, да? — уточнил Борис.

— Можно, — дал добро я.

Мишка учился в седьмом и был тихим забитым очкариком, пора парню учиться давать отпор.

Мы разошлись у школы и условились встретиться возле платана через полчаса.

Никого дома не оказалось: мама ушла на дачу, отец был на работе, и я оставил Наташке записку, что, если захочет, пусть берет вкусняшки и приходит на речку к трем тополям праздновать по-взрослому.

Под платан мы с Борькой пришли последними, взяли с собой бутеры с сыром. Нас ждал Илюха с целой сумкой еды, Димоны — белобрысый Минаев, угрюмый тощий брюнет Чабанов — и упавший на хвост Рамиль Меликов.

Пришел он в класс два года назад, плохо зная русский, и ненадолго стал клоуном. Несмотря на рост, он дрался, как берсерк, и вскоре от него отстали. Вообще не повезло Рамилю. Во-первых, потому что в поселке жило много армян из Сумгаита, в которых еще кипела злость на азербайджанцев. Во-вторых, в его семье было пять старших сестер и ни одного парня.

— Ну что, по коням? — спросил я. — Кто-то взял газировку? Будет вместо шампанского.

— Я взял компот, — прогудел Чабанов, он стеснялся много болтать, потому что из-за какого-то дефекта носоглотки говорил, как слоник из мультика про мартышку, попугая и удава.

— Я «Юпи» разболтал, — похвастался Минаев.

Этот Димон тоже мало говорил. Непонятно почему. То ли стеснялся, то ли просто был молчаливым Бобом.

— У мня есть кола, — похвастался Илья.

Борька, который своего друга почему-то не позвал, аж подпрыгнул от радости.

— Круто!

— Я мясо взял, — сказал Рамиль.

Все с удивлением уставились на него, он аж смутился и отвел взгляд, пожал плечами.

— Неужели баранина? — Чабанов сказал это таким голосом, словно в рюкзаке Рамиля лежал килограмм золота, и мы его скоро распилим на шестерых.

— Отец много не дал. — Он виновато потупился. — Два килограмма только.

— Шашлык! — забегал вокруг нас Борис. — У нас будет настоящий шашлык!

— А шампура? — уточнил я.

— А то! — гордо выпятил грудь Рамиль.

— Кастрик разожжем! — все прыгал Боря. — Мяса нажарим! Вау! Как у взрослых!

Место, которое мы называли «Три тополя» находилось недалеко от нашей дачи. Это была вытоптанная поляна с кострищем, окруженная густым подлеском и затененная кронами трех огромных серебристых тополей, стоящих по периметру, будто стражи.

По выходным тут собирались компании, напивались и все загаживали. Вот мы и, свалив вещи в кучу, принялись убирать, стаскивая в одно место обертки, бутылки, консервные банки. Ушло на это минут пятнадцать, я занялся костром, а парни расстелили покрывало и начали проводить ревизию снеди.

— Так, не понял! — воскликнул я. — Вы ж тренировку хотели. Давайте живо за дровами, разожгу кастрик, и, пока дрова прогорят, поработаем.

На Борькином лице прочиталось недовольство, но спорить он не стал.

Парни рванули за дровами, затрещал ломаемый сухостой, и вскоре возле кострища выросла куча хвороста и дров, только Борис не вернулся, трещал где-то в чаще. Хрясь! Сломалось что-то крупное. Донесся шорох, и брат вылез из леса спиной вперед, волоча поваленное дерево.

— Пробирается Борис сквозь лесной валежник, — продекламировал Илья. — Стали птицы песни петь и расцвел подснежник!

— Это, конечно, хорошо, загудел Чабанов. — Но как его ломать? Топор-то никто не взял.

— Не проблема! — Я осмотрел добычу и резюмировал. — Оно сухое. Даю мастер-класс по выживанию в диком лесу. Тащим дерево к тому валуну, кладем. Берем камень. — Крякнув, я поднял другой валун, бросил его на ствол.

Хрясь — он переломился. Два — отлетел кусок.

— Дай я попробую! — вызвался Илья.

Хрясь! Хрясь! Хрясь! — и у нас есть угли. Пока мы развлекались, Рамиль разжег костер, забрал наши поленья и бросил в огонь.

— Разминка закончена! Тренировка! — объявил я.

Как и в прошлый раз, мы провели круговую, и выяснилось, что из всех нас я самый дохлый, даже дохлее Бориса. А мне никак нельзя упасть лицом в грязь, то есть в пыль, я же типа тренер! Сейчас, понятно, немощь можно списать на сотрясение мозга. Но потом правда вскроется. Так что работать мне придется больше остальных.

А вот Рамиль только потеть начал, когда все полегли.

— Мо-лод-цы! — крикнул я. — Несмотря на то, что мОлодцы…

— Покажи им приемы, как тогда! — попросил Илья

— Маты нужны…

Димоны в один голос нецензурно выругались, и все грянули смехом. Борька так прям на подстилку упал и задергался, как креветка. Самый безбашенный возраст, когда смеешься с пальца. Я ощутил себя воспитателем, выведшим на прогулку детей. Аж позавидовал тому, сколько в них наива, сколько радости! Правду ведь говорят, что циник — разочаровавшийся романтик.

Подождав, пока они отсмеются, я спросил:

— Вам стало мягко?

Только поднявшийся Борька опять упал. Черт побери, как бы мне хотелось вот так истерично ржать вместе с ними! Когда в последний раз я так смеялся? А умел мог когда-то. Разучился. Выбили из меня эти глупости.

— Малой, ты еду задавил!

Я подкинул юмора в топку:

— Задовил — это человек, у которого вместо зада — вилы.

И опять взрыв хохота. Ну все, посмеялись — хватит. Пора удовлетворяться желудочною. Я вытащил бутерброды с сыром. Димон Чабанов — трехлитровую бутыль компота и маринованные грибы. Его родители работали на судоремонтном заводе, а там зарплату задерживали, и они осенью собирали грибы, сушили, мариновали, а потом ели их в течение года. Летом ловили ту же ставриду, солили, вялили — так и выживали.

Минаев достал две пачки печенья, Рамиль принялся нанизывать уже порезанное и замаринованное мясо на короткие шампуры. Справившись, кольцами порезал огурцы и помидоры. Тепличные, очень дорогие в это время года. Даже Каретниковы не могли себе их позволить.

Борька предвкушал, ходил, потирая лапки, ворошил костер — он выплевывал снопы искр. Наконец пришла пора разбирать пакет Ильи. На стол легли три пачки импортного печенья, баночка — о, чудо! — красной икры. Рамиль аж замер, и слюна у него чуть ли не до пола повисла.

— В натуре? — не поверил своим глазам Чабанов. — Так ты крутой?

— Тетка с Камчатки привезла, — как-то виновато сказал Илья. — Мы бы такое не купили.

— Спасибо, брат! — совершенно безэмоционально сказал Рамиль.

Илья принялся мазать ножом икру на заранее порезанный батон. Борька потянул руку к лакомству, но я на него цыкнул:

— А ну не шакалить по кухне!

— Ща, подожди, выпьем, тост скажем, — успокоил его Илья. — Чокнемся и поедим.

Управился он быстро, разлил колу по им же принесенным бумажным стаканчикам. Мы расселись по краю покрывала, он встал и произнес:

— Выпьем за начало свободы! Чтобы лето длилось вечно.

В голове крутилась песня: «…в том месте, где лето, кончается летом».

— Мы откинулись, мужики! — крикнул Рамиль. — Ура!

Мы соприкоснулись стаканчиками. Сделав глоток, Рамиль занялся шашлыком, и ноздри защекотал одуряющий запах жареного мяса. Я смотрел на парней и радовался вместе с ними, это ведь их первый взрослый выход на природу. Шашлык настоящий! Мясо! Вкусная еда! Костер! И только начинается лето, впереди столько интересного!

Я для Наташки отложил бутерброд с красной икрой, пару колечек огурца и половинку помидора. Рамиль наконец снял шашлык с огня. Он немного подгорел, но это не беда. Каждому, с учетом Наташки, получилось по три средних куска. Только мы приступили к трапезе, как донесся ее голос:

— Стоять-бояться! Все не сожрите!

Наташка подбежала и уселась рядом со мной, высыпала на скатерть-покрывало конфеты. Девочка есть девочка. Восторгаясь на разные лады, она отведала икры, шашлыка, вот только чувствовалась в ее голосе усталость, что ли.

Отобедав и одновременно отужинав, мы поиграли в дурака, потом парни устроили жабьи бега: выкопали траншеи, выложили камнями дорожки, наловили лягушек и пустили их по дорожкам, тыкая в зад хворостиной. Раз за разом выигрывала зеленая лягушка Ильи, которую он назвал Карлом. Хохот стоял такой, что сойки разорались. Только Наташке было невесело, и вкусное мясо она ела без аппетита.

— Что случилось? — спросил я, пока остальные не слышали.

Ее перекосило, но она ответила:

— Меня Арина с днем рождения поздравила, прикинь?

Я не понял, о чем она, и переспросил:

— Перепутала?

— Не совсем. У нее мать шмотками торгует. Так вот. Папочка наш пришел покупать джинсы дочери на день рождение. Так и сказал — «дочери», б…ть! Аринка и подумала, что это он мне! Что она просто забыла, когда у меня днюха!

Наташка вскочила и принялась с остервенением пинать камни. Когда один чуть не ударил Бориса по голове, объяснила:

— Ты понял, да? Это у Анжелки днюха! А Аринка думала, что у меня. Он ей — джинсы купил! А мне трусы подарил стыдные, как у бабки! И носки. Типа, отвянь.

— Сука, — только и выдавил из себя я.

Черт, с Лялиной-то я и не поговорил, рыбалкой увлекся, дорвался до бесплатного! Хотя что это изменило бы? Или изменило? Вот что гопникам ничего не сломал и по башке от них получил, это я лоханулся.

Устав баловаться, к столу вернулся Илья, потянулся за печеньем. Наташка пробормотала:

— Вы же знаете, да, что Русю отпустили, а Зяму закрыли, потому что он взял вину на себя?

Я закатил глаза и выругался.

— Да знаем мы. Все знают.

Борис прищурился и выпалил:

— Это ты специально сказала, да, чтобы нам праздник испортить?

Наташка надулась и отвернулась.

— Вообще-то я как лучше хотела.

— Ага, ты всегда так!

— Так, ша! — Я вскинул руки. — Все это моя недоработка. Русю надо валить.

— В смысле? — уточнил Илья.

— Сразу надо было что-то ему сломать. Я недооценил противника и огреб.

— Думаешь, он не успокоится? — прогудел Димон Чабанов.

— Теперь, когда кореша его закрыли — точно нет. Вот мы подумали, что это все хаханьки, и я по башке получил.

— И что делать? — спросил Илья.

— Ноги ему сломать, вот что. У дома караулить и бить. Чтобы он нос высунуть боялся и понял, что связываться с нами себе дороже. Но поодиночке ходить будет нельзя… — И тут перед глазами нарисовался отцовский обрез, вот бы взять его на несколько дней!

Стащить, что ли? Снарядить гильзы крупной солью…

Прерывая мысли, на губу капнула капля. Я запрокинул голову и увидел, как на по-вечернему яркое небо наползает чернильная туча. Вдалеке громыхнуло.

Илья встал, посмотрел на речку и махнул вперед:

— Пора сворачиваться. Посмотрите, как речка наполнятся, нас сейчас смоет!

Я глянул туда же и присвистнул: прозрачный ручеек, который мы переходили вброд, бурлил, пенился, уровень воды поднимался буквально на глазах. Нехило так льет там, в горах! Подтверждая мою догадку, мимо проплыл дохлый пятнистый поросенок, застрял в нагромождении хвороста. Смыло его, что ли, а потом обо что-то приложило? Толстое бревно протаранило плотину из веток, как ледокол, и поросенок поплыл дальше.

— Уже уходить? Давай еще останемся, — принялся канючить Борька. — Спрячемся под деревьями. Не хочу домой!

— Начало восьмого, — сказал Илья.

— Уже? — Наташка вскочила, забыв о своей обиде. — Там же Санта-Барбара!

— Да успокойся ты, все равно понятно, что там дальше будет.

— Хорошо посидели, — резюмировал Чабанов.

Все принялись быстро доедать недоеденное и распихивать вещи по сумкам. Рамиль отмыл шампуры и залил костер водой. Из еды остались грибы, которые, чтобы не тащить, мы принялись есть прямо из банки, и пара печений с конфетами, нашедшие приют в моей сумке.

Минаев запрокинул голову, посмотрел на небо и сказал:

— Народ, бежим…

Не успел он договорить, как небо расчертила молния, громыхнуло. Гроза была совсем рядом, и мы всей толпой рванули по домам.

Начали падать капли, и вырвавшийся вперед Рамиль заголосил, намеренно изображая кавказский акцент:

— Догоняет! Дождь башка попадет, совсэм мокри будет!

Рамиль, Димоны и Илья добежали до остановки и спрятались там, чтобы доехать на автобусе. До нашего дома оставалось полкилометра, и мы, побивая рекорды, устремились к цели. И всего-то метров двести не добежали, как хлынул дождь. Да какой! Настоящий тропический ливень!

Промокли мы мгновенно. Я не помню такого дождя! Ничего не видно, впереди стена. Тяжелые капли наотмашь хлестали по лицу. Обрушиваясь в лужи с лязгом и грохотом, заглушали грозовые раскаты.

В кедах захлюпало, и я их снял, побежал босиком, хохоча и подставляя лицо дождю.

— Классно! — заорал на ухо Борис. — Помылись после тренировки!

Вдалеке показались горящие фары автомобиля, мы отошли к обочине. Мимо проехала «Нива», обдав нас волной воды.

— Душ! Бесплатный душ! — заорал Борис и ломанулся следом.

Все, спешить было некуда, и мы топали не спеша. Вода все прибывала и прибывала, вот уже несется по дороге река чуть ли не по колено.

Замерзнуть мы не успели — из-за нитей дождя нам навстречу выдвинулся силуэт нашего дома. Мы остановились в подъезде, и с нас натекли три лужи, слились в одну.

— Родители прибьют, — констатировал Борис и потух.

— Нас трое, их двое, — сказал я. — Будем держать оборону вместе.

Отец по обыкновению отсутствовал — и слава богу! Мама, смотрящая «Санта-Барбару», выглянув из комнаты, только и сказала:

— Сюда не ходите, раздевайтесь там!

Мы принялись разоблачаться. Наташка поленилась расшнуровывать кеды, стянула один, наступив на пятку, потом второй, протяжно застонала, села на корточки, закрыла лицо рукой и заревела. В руке она держала кед, разошедшийся по шву.

— А этой сучке — джинсы! — Она с размаху швырнула кед о стену.

Мама сделала вид, что не заметила этого. Я обнял сестру.

— Не переживай, скоро купим тебе такие кроссы — все от зависти лопнут!

Она стиснула меня так, что я чуть праздничного ужина не лишился. Едва мы успели переодеться, вошел отец, протопал в спальню, весело насвистывая себе под нос мелодию «сердце красавицы». Мать слетела с моей кровати и запорхала вокруг него, мы тотчас заняли освободившееся место.

Когда родители уединились на кухне, Наташка сказала:

— Давайте свалим из дома? Пашка, тебе все равно пофиг, тебя тут не кормят.

— Обязательно, — соврал я, просто ей нужно было это услышать, — но сперва надо подготовить место.

На самом же деле я рассчитывал, что отец уйдет к своей Аньке, а мы останемся.

Из кухни папаня вышел раскрасневшийся и довольный, указал на Борьку пальцем.

— Борис, надо поговорить.

— Па, говори здесь, — вступился за брата я. — Все ж свои.

Когда добрый, он вряд ли распустит руки, но все равно Борьку было жалко.

— Ты побил девочку, — сказал он с упреком, — мне Маргарита Ильинична звонила.

Боря указал на царапину на своей щеке и синяк на скуле.

— Я оборонялся! Это она на меня напала!

— Ну и что, — повысил голос отец. — Девочка — это девочка. Чтобы в последний раз я такое слышал от учителя!

Я сжал челюсти, чтобы не брякнуть про двойные стандарты.

— Ты видел ту девочку? Это Кинг-конг! — возмутился Борис. — Да она бы меня убила…

Я легонько ущипнул его за руку — молчи, мол, и он понял, смолк, только ноздри раздувал от негодования. Отец, чувствуя себя победителем, протопал к телеку, и мы переместились на кухню. Я распахнул окно, впуская в квартиру майскую свежесть.

Стемнело. Дождь закончился, туча, недовольно ворча, уползла за гору, и на небо высыпали звезды.

— А вы видели ее? — не удержался Борис. — Вальку? Она всех в классе бьет! Баба-кабан!

— Ты оборонялся, все правильно, — ответил я и вспомнил, что, устраняя террористов, спецназовцы обязаны в первую очередь отстреливать женщин-террористок как наиболее отчаянных и непредсказуемых.

— Вот! — проворчал он.

— А я — не девочка, значит, — прошипела Наташка. — Меня — можно, получается?

— Просто наш папа — чудак с большой буквы «м». Другим он не станет…

Я смолк, когда он вошел. Все так же насвистывая, отец налил себе воды в чашку и удалился к телеку.

— Хорошо, хоть дождь кончился, — мечтательно сказала Наташка.

Видимо, из-за дождя родителей сморило, и они улеглись спать раньше обычного. Нам рано вставать в кои то веки было не нужно, и мы просидели до одиннадцати, а потом разошлись, и я сразу вырубился.

Вскочил я от истошного женского крика. Распахнул глаза. В кухне возмущенно причитала Наташка. Доносился отцовский бас. На крик выбежала мать, встала в проеме двери и принялась отчаянно грызть ногти и царапать свою шею. Борька застонал и отвернулся к ковру.

Я знал, что скоро случится, и, поднявшись, мысленно перебирал предметы, которые были в досягаемости и могли послужить оружием. Не кастет. Не цепь. Топор? Табурет…

Обрез! В шкафу на балконе заперт обрез.

Я не позволю ему покалечить Наташку! Надо спешить.