Глава 14 · Прочь с дороги!

Хлесткий шлепок пощечины окончательно разогнал сон, словно это меня ударили. Вскипела злость, но я не позволил ей себя захлестнуть. Медленно и неотвратимо по моим венам струилась расплавленная ненависть и застывала, обращаясь твердым желанием идти до конца. Если надо — бить. Если придется — убивать.

Грех поднимать руку на родителей — так в нас вколачивали с пеленок. А я не руку буду поднимать.

Я боялся лишь того, что ключей от шкафа с оружием не окажется под матрасом отцовской кровати, где они обычно лежали.

Натянул джинсы. Надел футболку. Накинул ветровку. Одеться надо сразу — вдруг что-то пойдет не так, и придется бежать? Вошел в родительскую спальню. Сунул руку под матрас, пошарил там. Есть! Пальцы сжали связку ключей.

Скользнув на балкон, я глянул, не идет ли кто за мной, и отпер шкаф. Потянулся к обрезу. Открыл ящик с охотничьими патронами. Все они были разложены по ячейкам и подписаны. Я взял те, что на лису, с дробью покрупнее.

Вздрогнул от Наташкиного крика. Глухой удар — и крик оборвался хрипом.

Я зашагал из спальни, на ходу заряжая обрез. Ну и козлина же ты! Девочек бить нельзя? Кто же для тебя тогда собственная дочь?

— Рома, не надо! — резанул по ушам тонкий, чаячий крик матери, стоящей ко мне спиной.

Как и тогда, она смотрела и не вмешивалась. Борька отвернулся к стене, накрыл голову подушкой. В прошлой жизни и я не вмешался, и человека не стало. Не сразу не стало, но именно этот надлом был фатальным.

Теперь все будет по-другому. Я оттолкнул с дороги мать, замершую в дверном проеме. Она схватила меня за руку, но я вывернулся и посмотрел на нее. Прочтя в моем взгляде готовность убивать, она шарахнулась, закрыв лицо руками.

— Не вмешивайся — пристрелю, — рыкнул я.

В кухне, схватив Наташку за волосы, отец занес кулак для удара. Сестра, хоть кровь и заливала ее лицо, не молчала, выплевывала ему в лицо злые слова, что копились много лет, и вот, плотину прорвало. И про Анжелочку. И что не отец он ей…

— Свали от нее! — наведя на него обрез, я заорал таким голосом, что сам испугался: — Быстро! В сторону!

Отец повернул голову, вытаращил глаза. Я взвел курок, прицелился.

— Отпустил ее, и — в сторону. Не понял? Вышибу тебе мозги на хрен!

От неожиданности отец оцепенел, и Наташка вывернулась, оставляя клок волос в его руке. Рыдая в голос, с криком: «Ненавижу!» — она спряталась за мою спину. Отец качнулся за ней, но напоролся на мой взгляд, как на вертел, и остался на месте.

— Стоять! У меня рука не дрогнет. — Я шевельнул стволом.

— Ах ты… — прошипел он.

— Сомневаешься? — холодно произнес я, палец на спусковом крючке шевельнулся. — Проверим?

Отец сглотнул слюну, и кадык на его шее судорожно дернулся. Видно было, как в его разуме здравый смысл борется с желанием наказать, взять свое по праву. А во мне желание пристрелить его боролось с желанием проломить ему башку. И правда ведь если он рыпнется — рука не дрогнет. Видимо, он это почувствовал и замер, лишь кулаки его сжимались и разжимались.

— Собирайся, — бросил я Наташке, — валим отсюда.

Хлюпая разбитым носом и подвывая, сестра бросилась к шкафу, принялась набивать школьную сумку вещами, что висели на вешалках. Повседневное лежало в кухне, в пакетах под креслом, оно останется здесь.

Я схватил свою сумку с учебниками, перевел взгляд на мать, замершую у стены, бледную, как смерть.

— Пока он здесь, — сказал я ей, все так же целясь в отца, — ноги нашей тут не будет.

Натка принялась надевать разваливающийся кед, психанула и побежала в спадающем, распахнула дверь, едва не прибив бабку, подслушивающую на лестничной клетке — та сразу же юркнула к себе в нору. Мама вытащила из шкафа аптечку, бросила мне, я поймал на лету и прихватил ее с собой, попятился из квартиры, держа отца на прицеле.

На улице Натка, присев, пыталась зафиксировать развалившийся кед. Ее глаз заплыл, кровь из разбитого носа капала на ветровку.

— Ненавижу. Тварь… какие же твари! — бормотала она себе под нос.

Я разрядил обрез. Вдохнул, выдохнул. Каждая мышца была натянута, как струна. Давно меня так не колбасило, даже на войне.

— Быстро валим к ДОТу. Только идем не напрямую, они следят. — Я кивнул на окно. — И могут попереться за нами.

Наташка показала мелькнувшему там силуэту средний палец, и мы побежали вдоль дороги. Правда, в спадающем кроссовке быстро не получалось — сестра подволакивала ногу. Села, обмотала шнурки вокруг лодыжки, и быстрее дело пошло.

К ДОТу, где я ее совсем недавно предупреждал о том, что эта ситуация скоро случится, мы пришли с другого конца. Было темно глаз выколи. Через пролом между плит мы залезли внутрь, затрещало под ногами битое стекло.

— Спички есть? — спросил я.

— Ща.

Наташка принялась шарить по щелям, у нее тут была заначка: спички и сигареты.

— Вот! — в мою руку лег коробок, слава богу сухой.

Среди груды мусора я нашел пленку и кусок арматуры, обмотал ее и воткнул в щель, поджег. Получился факел, роняющий горящие капли расплавленного полиэтилена — ш-шух, ш-шух, ш-шух.

Развернув Наташку к свету, я осмотрел ее лицо. Вроде нос не сломан, иначе появились бы синяки под глазами. Правый глаз заплыл, губа рассечена — аптечка с перекисью как нельзя кстати. Сестра послушно сидела, запрокинув голову, и лишь шипела, пока я промывал ссадины и запихивал в нос ватные турунды, чтобы остановить кровь.

— Спасибо, — пробормотала сестра, губы ее задрожали, глаза заблестели.

Всхлипнув, она повисла у меня на шее и мелко затряслась, выплескивая обиду и слезами, и словами. Наверное, каждый подросток в гневе бросал родителям или хотя бы раз думал: «Зачем вы меня рожали?» Я не знал, что ответить. Наташку бил озноб. Когда слезы иссякли, она тихонько скулила, а мне вспоминалось, как отец учил Бориса, что девочек бить нельзя. Выходит, дочь — не девочка? Или не человек?

Конечно не девочка — она уже почти женщина.

— Я с тобой, — не уставал повторять я, потому что знал: кто-то должен быть рядом и поддержать, чтобы она знала — ей есть на кого опереться, она не одна.

Сколько продолжалась истерика — десять минут, тридцать, час — я не понял. Когда она закончилась, я сел на мусор, Наташка легла прямо на обломки кирпичей, лишь чуть их растолкав, положив голову мне на бедро. Факел давно прогорел, оставив вонь жженой резиной. На одной ноте протяжно пищал сверчок, стонала болотная птица. Издали донесся и сразу оборвался женский смех.

— Что теперь? — проговорила Наташа. — Куда мы пойдем? Нам же жить негде! Мы бомжи!

В ее словах было столько уверенности, что я ненадолго проникся нашим бедственным положением, но быстро кое-что вспомнил и сказал:

— Есть где. Мы пойдем к бабе Эльзе.

Наташка аж трястись перестала, завозилась, поднялась на локте.

— Она же конченая неадекватка и не общается с нами! Она нас прогонит.

— Кто сказал, что баба Эльза конченая? — усмехнулся я. — Отец? Ты с ней разговаривала хоть раз?

В ответ донеслось сопение.

— Отец отсек бабушку от нас, чтобы матери некому было помочь, и он мог ее затюкивать как хочется, — объяснил я. — А чтобы и у нас мысли не возникло обращаться за помощью к бабушке, нам вдалбливали, что она ненормальная. А на самом деле нормальная бабка, продвинутая. Она рада нам будет! Вот увидишь.

— У-у-у, какая же козлина! — пробормотала Наташка. — Как же я его ненавижу! Что же он со всеми нами сделал!

— Да ничего. Не такой уж он злодей, так, средней паршивости гад. Он просто делает, что хочет, пользуется правом сильного, а мы мешаемся под ногами, как котята. Он нас и пинает.

Наташка прошептала:

— А как мы ее найдем? Ты знаешь, где она живет?

— На другом конце города, в Васильевке. Приедем туда, у любого спросим, и нам покажут ее дом. Село же ведь!

— Пусть ты будешь прав! — выпалила Наташка и вдруг смолкла, напряглась. — Тс-с-с!

Я тоже замер, увидев луч фонарика и услышав шелест одежды и шаги, взял лежащий рядом обрез, приготовил патроны. Зарядить его я смогу и вслепую. Казалось, сестра перестала дышать и превратилась в камень.

Неужели нас ищут? Нет, вряд ли, отец говнюк, но не идиот, он себе вредить не станет. Он подождет день-два, пока мы остынем, тогда и явится требовать обрез.

Отец отлично понимает, что если прессовать нас сейчас, с нас станется написать заявление и снять побои — это раз, два — я могу сдать обрез и рассказать, откуда он у меня взялся. Если у отца есть недруги в органах, а настолько я помню, они там были, полетит он с работы со свистом и скандалом.

Я аж зубами скрипнул, так мне хотелось его наказать. Но чего я этим добьюсь, кроме как почешу пузо дракону ярости? Этот обрез мне нужен, да и свой человек в ментовке пригодится в будущем.

Топ-топ-топ-топ. Шумно втянули воздух. Зажурчала струя.

— Мухтар, — донесся из темноты старческий голос. — Ну сколько можно душу-то изливать? Откуда в тебе столько воды?

Человек с собакой потопали прочь.

— И чего по грязи шарахаться? Ночью-то, — проворчала Наташка, помолчала немного и спросила: — Думаешь, отец будет нас искать? Поднимет ментов?

— Не будет, — качнул головой я, — разве что собственными силами и попытается договориться. Он социопат, но не дебил. Он понимает, что за избиение может вылететь с работы — раз, неучтенный ствол — вообще уголовка.

— Ха, классно, что ты ружье стащил! А что, если пойти и сдать этого козла в ментовку, а? И на него заяву накатать? Поделом получит, падла.

Я подумал, что было бы лучше, если бы папаня просто ушел к Лялиным и не мешал, но Наташка жаждала крови, ей нужно было излить яд.

— Да, — сказал я то, что она хотела услышать. — Только обрез я оставлю себе. Пригодится. Ну, по крайней мере пока пусть побудет у меня. Слышь, а сколько времени? Когда первые автобусы пойдут?

— С Владом мы расстались в начале третьего. Ща, наверно, три. Слушай, а давай к Владу пойдем, он в городе недалеко живет, на Кирова. И пешком можно добраться.

Я был уверен, что парень ее выгонит, и Наташка озлобится окончательно. Но, с другой стороны, — пусть не питает иллюзий. Нечего резать хвост по кускам. Успокоительное ей бы… Впрочем, ни валерьянка, ни пустырник не помогут, а сильнодействующее нам не продадут.

— Он же с родителями живет, — урезонил ее я. — Тем более ночь. Нет, не лучшая идея. Я понимаю, тебе хочется, чтобы близкий поддержал, но… Еще же я. Нафига ему я? Или мне под дверью спать?

Похоже, аргумент подействовал. Да и два стресса в один день — все-таки для нее многовато.

— Ну да, — согласилась сестра. — Еще три часа где-то шарахаться. Холодно, блин. Давай костер разведем, что ли? Как бомжи, ха-ха. Кроссовки мокрые, противно.

— Как ты его разведешь, когда дрова все мокрые? Мы задохнемся. Хотя… давай посмотрим, что здесь есть сухого. Может, картон какой или доски гнилые.

Я снова соорудил факел из арматуры и пленки. Поджег его и осмотрелся, ведь, когда горел первый факел, я был занят Наташкой и не обращал внимания на обстановку.

В ДОТе жители окрестных домов устроили свалку твердых бытовых отходов, и в середине возвышалась куча строительного мусора, вокруг валялась пленка, битые бутылки, раскуроченный радиоприемник, матрас, вываливший пружины из вспоротого брюха. О, а вот и картон, и ящик разваленный! Я потянул его на себя, вытащил из-под завалов. Наташка обновила начавший гаснуть факел.

Так, собрать картон, фанеру, доски, тряпки. На час огня должно хватить.

— Давай переместимся вот сюда, чтобы дым на нас не валил, — предложил я, оттаскивая матрас к стене напротив входа. — Костер разведем там, где мы сейчас сидим.

Я перевернул матрас раскуроченной стороной вниз, а целой, но слегка заплесневелой, кверху, и принялся сооружать кострище. Разровнял обломки кирпичей, обложил ими будущий костер, а дальше, как положено: картон, фанера, доски. Взяв спички у Наташки, усевшейся на матрас, я поджег картон, и он быстро занялся. Огонь лизнул доски и потянулся вверх, разбрасывая по стенам трепещущие блики.

Наташка улеглась на матрас, сняла кроссовки, укрыв ноги тряпкой, которую я приготовил на сожжение. И пяти минут не прошло, как сестра засопела и задергалась во сне — здоровый детский организм взял свое и начал усиленно восстанавливаться.

Правильно. Спи, девочка. И к ней, и к Борьке я относился, как к собственным детям.

Потеплело ненамного, вскоре доски начали заканчиваться, с улицы потянуло сыростью, и я подбрасывал в еле тлеющий костер по дощечке. А когда стало нечем подкармливать огонь, занялся рассвет, наполнив окрестности птичьим многоголосьем.

Хотелось вылезти из пыльного ДОТа, полной грудью вдыхать весеннюю свежесть, и я не стал себя ограничивать. Привалился к бетону, скрестил руки н груди и сквозь омытые ливнем ветви смотрел, как, окрашивая море и облака сиреневато-розовым, восходит солнце, приглушенное дымкой испарений.

Несколько минут — и вот оно вышло полностью, разбросало лучи, даруя долгожданное тепло.

Отсюда, с возвышенности, просматривалась крыша нашего дома. Как там обстановка? Мама? Вспомнилось, как она, пока отец не видит, бросила мне аптечку. Все-таки не отвернулась от нас.

Есть мамаши, у которых напрочь отшиблен материнский инстинкт, и детей, особенно подросших, они воспринимают скорее как конкурентов. Наша не из таких. Ее просто съели, и остался перекошенный огрызок, имеющий право говорить, только когда разрешат.

Можно ли на нее злиться, предъявляя претензии, что чего-то не додала? Как, когда дать-то ей нечего? Бабушка, насколько я понял, — довольно жесткий человек, и всю жизнь ее прессовала. Потом она попала под пресс отца. Все, чему ее хорошо научили — подчиняться. Она была бы совсем другой, если бы попала в добрые руки.

В юности я презирал ее, потому что меня ломали да не сломали, гнули да не согнули, а значит, все, кто прогнулся — слизняки. Теперь я понимаю, что для противостояния миру нужно иметь чудовищный запас прочности, который, подозреваю, закладывается при рождении, иначе как все это объяснить? Подобных мне — единицы, и нельзя требовать от других такого же. У них просто не получится.

Воздух немного прогрелся, и меня разморило, я зевнул и ощутил острое желание улечься рядом с Наткой и поспать часов несколько. Но уж нет, надо быть на стреме.

Зашелестели внизу первые машины. Застонал автобус, внизу между ветками мелькнул его оранжевый верх. Можно ехать. Вот подожду часа два, пока отец уйдет на работу, чтобы с ним не пересечься, и разбужу Наташку. Или пусть спит?

Пусть спит. Пара часов ничего не решит.

Заурчал живот. У меня в сумке лежали две конфеты и печенье, оставшиеся с пикника, половину я съел, вторую оставил Наташке.

Сел на корточки, опершись о стену. Придется подождать.

Долго мучиться не пришлось: сестра проснулась около девяти — солнце поднялось уже довольно высоко — и прохрипела:

— Господи, как же болит лицо! Как же хочется пить! Ничего ведь нет, да?

Она вылезла из ДОТа, и мне тоже стало больно. Ее глаз совсем заплыл, осталась узкая щелочка, нос тоже распух, губу раздуло.

— Красотка, да? — сыронизировала она и провела руками по лицу. — Стыд-то какой. Как алкашка! И грязная, как алкашка.

— Иди сюда. У тебя ж в основном правая сторона перекошена, давай ее спрячем волосами. Жаль, очков черных нет.

Наташка развязала хвост, я пальцами расчесал ее липкую челку, закрывая пол-лица. Вот так. Теперь можно ехать.

— Умыться бы…

— В речке, куда все село гадит? Пошли уже. Купим воды в магазине, и умоешься, и напьешься. Только на остановку пойдем в центр, чтобы с отцом или с соседями не пересечься.

Наташка принялась оттирать от грязи спортивный костюм.

Через пять минут мы уже брели вниз по протоптанной тропинке мимо домов частного сектора. Обрез несла Наташка, спрятав под курткой и прижав к телу.

Спустившись к дороге, сестра напряглась и шла, оглядываясь. Даже сейчас, когда могла уничтожить отца, она его боялась. Мне же бояться было нечего. После того, как умер, я вообще забыл, что это — страх.

Стоя на остановке, я рассматривал ожидающих. Многие были смутно знакомыми. Может, в той жизни я их и знал, но в этой забыл. Наташка отвернулась ото всех, стесняясь своего разукрашенного лица. И тут боковым зрением я заметил знакомый силуэт, который направлялся к морю, подскакивая при каждом шаге, будто на пружинах. Руся.

Недолго музыка играла, недолго фраер танцевал. На ловца и зверь бежит!

Я положил руку на плечо Натки и прошептал ей в ухо:

— Видишь Русю? Вон он, идет на пустырь. Давай-ка за ним, и ты тихонько отдашь мне обрез.

Наташка вцепилась в меня мертвой хваткой, горячо зашептала:

— Паш, ты сдурел? Тебя ж посадят! Найдут и посадят!

«И как я без тебя?» — читалось в ее глазах.

— Натка, я не идиот. Поверь, так надо.