Глава 19 · Действовать будем мы

Мы направились к кабинету русского. Не дошли метров пять, и дверь распахнулась, оттуда высыпали шестиклашки, горластые, как стая скворцов. Значит, их все-таки задержали! На душе полегчало от мысли, что брат не сбежал домой, не смалодушничал.

А вот и Боря идет — голова опущена, подошвы шаркают по полу. Увидев меня, он зашагал быстрее. Подошел, расправил плечи и отчеканил:

— Я клянусь, что родителям ничего не скажу.

Илья ткнул пальцем ему в грудь.

— Заметь, при свидетеле поклялся.

— Так где вы с Наташей живете? — спросил Борис.

— У бабы Эльзы в Васильевке.

Вот так и Илья узнал.

В нежном возрасте нас бабушкой пугали — что-де заберет злая старушенция, на цепь посадит, заставит за свиньями убирать, потому Боря оцепенел и выдохнул:

— Так она ж… Яга!

— Ну вот от Яги тебе курточка. Нас обманули, брат. Бабушка — классная. Мать сейчас дома?

— На огороде, — поник Боря.

— Так что, вещи вынесешь? Потом скажешь, что ничего не знаешь, я ведь мог и сам прийти, ключ-то у меня есть.

Хотя… Зачем я бегаю? Может, стоит забрать вещи, а потом поговорить с матерью? Мы ведь никогда не разговаривали по душам, каждый был сам по себе и выживал, как мог. Потому казалось, что у нее нет души. Она не человек даже, функция, орущий придаток к отцу.

Я хлопнул брата по плечу.

— Ладно, идем вместе.

Брат выдохнул, и мы пошли домой, Илья изъявил желание помочь и подстраховать, вдруг что случится. На выходе из школьного двора кучковались личинки гопников: курили, гоготали, пускали по рукам бутылку с мутной жидкостью. Илья напрягся. Борис втянул голову в плечи и попятился за мою спину. Вот и пришло время проверить, сделал ли Руся то, что я ему приказал.

На всякий случай я сунул руку в карман жилета, продел пальцы в вентиль крана и, поравнявшись с ними, крикнул:

— Вечер в хату, мужики!

Четыре лысые башки на тонких шейках повернулись в мою сторону.

— Часик в радость! — щербато улыбнулся мой старый знакомец Каюк, которого я как-то спас от кондукторши.

Стоящий рядом с ним длинный и тощий гопник дернул его за рукав и набычился, проворчал:

— Че надо?

— Да ниче. Че бы не поздороваться с реальными пацанами, — пожал плечами я. — Все ж в одном селе живем. Невежливо как-то.

Гопники переглянулись. Сейчас и выяснится, ломать мне ногу Русе или нет. На самом деле, в нашем поселке не так уж все и страшно. Были места, где с юных лет дети жили по зоновским законам, годами создавалась разветвленная иерархическая система, победить которую можно было, только перебив всех. Вот если бы Руся был вхож в такую систему, мне стоило бы либо готовиться к смерти, либо переезжать. Здесь же обитала шантрапа обыкновенная, ненужные дети алкоголиков, объединяющиеся не в ОПГ, а скорее в кружки по интересам «Клеепоклонники» и «Отжиматели копеек у лохов».

— Валим, — скомандовал тощий, и компашка направилась пить самогон за школу.

Каюк развел руками — извини, мол — и засеменил за ними, что-то бормоча. За спиной шумно стравил воздух Борис и прошептал:

— Зачем нарываешься?

И одновременно Илья выдал:

— Таки да! Сработало! Крутотень!

Мы двинулись дальше, и Боря спросил:

— Что сработало?

— Руся нас больше не трогает. Типа мир, — объяснил я.

Идти к нашему дому было пятнадцать минут. Во двор мы заходить не стали, остановились поодаль, а Борька с обреченным видом поплелся дальше.

Вездесущие бабки у подъезда держали пост, дабы ни одна проститутка и наркоман не просочились необлаянными. Бочкообразная тетя Соня выбивала ковер, и пыль летела коромыслом. Играли в догонялки котята.

Н-да, пройти незамеченным не получится. Илья словно мысли мои прочел:

— Давай я поднимусь к тебе и помогу малому вынести вещи?

Не дожидаясь ответа, он побежал за Борисом, кивнул бабкам на скамейке и исчез в подъезде. Вскоре он спустился с рыболовными снастями и двумя пузатыми пакетами. Минут через пять прибежал Боря с выцветшей и дышащей на ладан дорожной сумкой, поставил ее возле моих ног и отчитался:

— Готово!

— Спасибо, Борис, Родина этого не забудет. — Я пожал его руку, навьючился пакетами.

— Я помогу тебе довезти, — вызвался Илья и забрал половину. — Ну, хотя бы до центра, ты ж все один не унесешь.

— Спасибо. Не откажусь.

Мы взяли вещи и направились к остановке, но в спину донеслось звонкое:

— Стойте!

Я обернулся. За нами бежал Борис и смахивал слезы.

— Пашка, стой! Я с вами хочу! С бабушкой познакомиться!

Мальчик сделал выбор. А ведь это невероятно сложно в двенадцать лет! Нужен ли ему такой надлом? Нужна ли эта война? Если уйдет с нами, что это даст? Пожалуй, что и ничего.

Я остановился и серьезно сказал:

— Борис, кто-то должен поддерживать маму. Представляешь, как ей будет сложно, если и ты уйдешь?

Он поник. Я его успокоил:

— Если отец свалит, мы вернемся, и все будет хорошо. Обещаю.

— Проваливал бы уже, — проворчал брат и все равно пошел с нами. — Но с бабушкой-то можно познакомиться?

— Туда ехать два часа, — попытался его напугать я.

Он не отстал, топал рядом и загибал пальцы.

— Сейчас одиннадцать. Плюс два — час дня. Два часа у бабушки — три дня. Два часа на дорогу назад — пять. Гулять мне можно до семи. Четыре часа на бабушку! Я все успею!

— Да пусть съездит, — поддержал Борю Илья. — И вещи дотащить поможет. Эх, скорее бы ты вернулся! Без тебя тоска смертная.

— Все будет так, как должно быть, — успокоил его я. — А должно быть хорошо. Нет — отлично. Только потрудиться надо.

Мы немного постояли на остановке, наблюдая, как мелкие девчонки под фонарем, воровато озираясь, ковыряются в земле — закапывают секретики. Борька сделал стойку, как ворона, которая вознамерилась украсть орех у белки и теперь запоминает, где у нее схрон.

Ничего там особенного нет: стекляшка, под ней всякая ерунда — лепестки цветов, бусины и записки, а казалось — клад нашел! Странная в детстве система ценностей. Помню, лазая на свалке бытовых отходов, я нашел кусок синего расплавленного стекла с пузырьками воздуха и травинками, застывшими внутри. Так он был мне дороже, чем коллекция календариков, которые все тогда собирали. Дороже булочки с маком!

Наконец вдалеке показалась оранжевая морда нашего автобуса, и, помахав мне, Илюха побежал домой.

Судьба будто щадила Борю, и в Васильевку мы добрались за час. Выгрузили вещи на остановке и поволокли к бабушке. Борю таким взбудораженным я редко когда видел. Будто ему предстояла встреча с дедом Морозом, который должен был подарить мопед. Если бы не поклажа, он носился бы вокруг.

А вот возле забора бабушкиного дома он энтузиазм подрастерял. Опустил вещи на пол, покосился на меня.

— Не боись, все пучком! — Я толкнул калитку и услышал голоса, доносящиеся из летней кухни.

— Ради детей — это когда в семье обстановка здоровая! — Бабушка будто бы кого-то отчитывала тоном строгой школьной учительницы.

Ей возразили слабым шепотом.

— Да неужели? И поэтому твои дети ушли из дома и не хотят возвращаться даже под страхом расстрела?

И снова шепот.

— Какая семья, Оля, проснись! Все село знает, что он бегает к любовнице! Дети твои знают. Это не семья, это… это уродство! Стыдоба, а не семья.

Мама здесь? Мы с Борисом переглянулись, брат потух и принялся грызть ногти. Я затащил вещи во двор, брата отвел в дом, где Наташка смотрела телевизор. Отек с ее лица спал, глаз открылся, но оно стало фиолетовым.

— Головастик⁈ — воскликнула она, вскакивая с дивана. — Ты как здесь?

— Я не головастик, — огрызнулся Борис и ответил с достоинством: — С бабушкой знакомиться пришел.

— Там мать приехала, — сказал я — о, как Наташка напряглась, прищурилась, будто кошка перед прыжком. — Побудьте пока здесь, схожу разведаю, что там и как.

Идти со мной никто не изъявил желания.

Перед тем, как войти в летнюю кухню, хоть дверь была распахнута, я проговорил: «Тук-тук», — и переступил порог.

Мама, сидевшая спиной ко входу, развернулась.

— Привет, ма, — сказал я, достал из-под стола табурет и уселся между нею и бабушкой.

Лицо у нее было отекшее, красное, нос раздулся, веки набрякли. Бабушка же выглядела невозмутимой.

— Паша, сколько раз говорить, когда взрослые разговаривают — не лезь! — Голос мамы окреп, о недавних слезах говорило лишь легкое дребезжание.

Я вздохнул.

— Вы же обо мне разговариваете? Решаете, хочу ли я кушать или замерз, так?

— Пусть остается, — припечатала бабушка, — и Наташу я бы пригласила.

Мама побледнела, я тоже считал, что не надо Наташе, обиженному подростку, участвовать во взрослом разговоре. Я обратился к матери:

— Ма, чего ты хочешь? Вот я здесь, говори.

— Хочу, чтобы вы поехали домой! Дети должны жить с родителями, — сказала она как по писаному.

— Мамуля, попытайся меня услышать. Представь, что с тобой не родной сын разговаривает, а незнакомый взрослый, хорошо? — Она нехотя кивнула. — Это ты делаешь ради нашего блага, да?

Она снова кивнула.

— А что есть благо для человека?

Вопрос поставил ее в тупик, она растерянно заморгала и посмотрела на бабушку в поисках поддержки. Бабушка же растянула губы в хищной улыбке. Н-да, если отец умен и изворотлив, то мама — нет, совсем нет. Или она просто разучилась мыслить самостоятельно?

— Как, по-твоему, правильно и хорошо? — перефразировал я вопрос. — Не для нас, для людей в принципе.

Вместо ответа она закрыла лицо руками и разревелась. При отце мама так не делала: знала, что сочувствия не дождется. И что происходит: манипуляция или нервный срыв беспомощного человека? Мы с бабушкой молчали, ждали, чем закончится. Закончилось тем, что она отвела руки от лица. Ясно: манипуляция.

И тут я понял, что передо мной не взрослая женщина, а напуганный ребенок. Ей перевалило за тридцать, но она не выросла и не умеет брать ответственность, старается ее переложить на других. Вот только одного не понимает: никто не станет решать в ее пользу.

— Мамуля, — я погладил ее по руке, — хорошо — это когда гармония, правда? — Кивок. — Когда тебе хорошо и хочется улыбаться, так?

— Так.

— А когда ты приходишь домой и боишься вздохнуть, потому что не знаешь, когда прилетит по голове — это плохо. Когда ты готов мокнуть под дождем, лишь бы не идти домой — тоже плохо. Когда знаешь, что у отца есть любовница, а он приходит только для того, чтобы выплеснуть злость. Когда ты — талантливый художник, а тебя ломают через коленку и пытаются сделать ментом. Может ли быть счастливым сломанный человек?

— Рисунки его не прокормят! — нашла аргумент она и заговорила словами отца: — Как он будет жить? Это не профессия!

Сытенький, в тепле — слышали, знаем. Сиди тихо, не говори, когда не спрашивают — тогда авось не заметят и не сожрут.

— Девяностые закончатся, мама, как настал конец НЭПу. То, что сейчас, — это не навсегда. Мы не улыбаемся, мама, мы все время боимся. Поэтому у Бори хронический гастрит. Поэтому Наташка сбегает из дома. Там невыносимо, мы несчастны. Разве ты этого нам желаешь?

— Я хочу, чтобы вы устроились в жизни. — А вот теперь это ее слова. — Я понимаю, что не смогу оплатить вам учебу в хорошем институте, поэтому готовлю к поступлению туда, куда вас точно возьмут.

— И всю жизнь посвятим тому, что нам не нравится? Это называется — персональный ад. Но вернемся к главной причине. Мы несчастны с отцом. И мы все: Наташа, я и Боря не хотим с ним жить. Если заставить нас силой, мы будем искать отдушину в компаниях, и не факт, что хороших. Чем такое заканчивается, ты знаешь. Получается, что не ради детей, правда?

Она потупилась и закусила губу. Не будь бабушки, сверлящей ее взглядом, она уже психанула бы и с криком «Да что ты понимаешь» — надавала бы оплеух, теперь же возразить ей было нечего.

— Так что выбирай, мама. — Она вскинула голову, взгляд у нее был, как у приговоренного к расстрелу. — Если отец останется, мы не вернемся. Если он попытается вернуть нас силой, бабушка напишет письмо в прокуратуру, и его выгонят с работы.

— А тебя лишат родительских прав! Да подумай о себе, в конце концов! — не выдержала бабушка. — Сколько можно позволять вытирать о себя ноги! Все знают про любовницу. И дети, и соседи, и на работе твоей. Шушукаются за спиной. Гони его поганой метлой! Сразу уважение заработаешь. Не смотри так, ничего он тебе не сделает, мы с Наташей сняли побои, посадим эту суку мрачную.

— Я сижу в отпуске за свой счет, — пролепетала она, борясь с подступающими слезами. — Без работы! На что мы будем жить? Что есть?

И опять она уронила голову на ладони и затряслась, только теперь ей и правда было страшно. Шутки ли — в голодные девяностые остаться с тремя детьми? Откуда ей знать, что средний сын ментально чуть ли не вдвое ее старше?

Бабушка психанула, выругалась, как заправский боцман, схватила ее за руку и потащила из кухни…

— Сейчас покажу на что!

Я аж испугался за маму и побежал следом. Пес Боцман тоже испугался, правда, непонятно за кого. Оказалось, мои опасения напрасны, они пошли в огород, где бабушка провела экскурсию, потом повела мать в сарай, показала кур, свинью с пятью поросятами, загон с индюками, курятник.

Закончила бабушка словами:

— Многовато мне одной, не находишь?

Мать растерянно хлопала глазами. Видимо, не на такой прием она рассчитывала, когда ехала сюда. Думала, достаточно будет топнуть ножкой, и мы домой побежим. Бабушка вышла из сарая, подождала нас и подвела итог:

— Как видишь, не пропадете.

Мама всхлипнула, подалась к бабушке. Та сгребла ее в объятия и принялась гладить по голове, приговаривая:

— Глупая моя девочка, наломала же ты дров! Я ж люблю тебя, дуру! И в обиду никому не дам.

Картина «Возвращение блудной дочери в лоно семьи». Опять все решили за мать, но тут хоть обижать ее не будут. Я зашагал прочь, наблюдая, как дернулись шторы на окнах — Боря и Наташа отслеживали, как развиваются события.

Видя, что я направляюсь в дом, они ломанулись в прихожую, чтобы узнать подробности. Я отвел их в зал и все рассказал. Наташка презрительно скривилась.

— Никогда не поверю, что мать посмеет ему сказать: «Пошел бы ты лесом, олень».

— Посмотрим, — улыбнулся я. — Но лед тронулся. Если изгоним демона, мама не сможет нас прессовать в одиночку.

— Йес! Йес! Йес! — Боря запрыгал по комнате, изображая рок-гитариста.

Минут через пять вернулись взрослые, и мы устроили совещание, рассевшись на диване. Мне места не хватило, и я подпер стену, скрестив руки на груди.

— Будем ждать его здесь, — сказала бабушка, ее глаза сверкали праведным гневом. — У меня есть ружье, пусть только попробует кулаками махать!

— А вдруг не придет? — с сомнением проговорила Наташа. — Вдруг обрадуется, что мы все ушли, и в нашу квартиру приведет эту мышь удавистую?

Перемены в жизни настолько увлекли сестру, что о Владике своем она не вспоминала. Лишь изредка загрустит, уставится в одну точку, но я ловил это состояние и сразу же выдергивал ее из хандры.

— Что гадать-то? — сказал я. — Время покажет.

Наташа, сидевшая рядом с мамой, встала и раскинула руки.

— Давайте все обнимемся!

Первым к ней побежал Борька, потом подтянулись остальные и присоединился я. Вот это больше на семью похоже, чем то убогое, что было.

Бабушка встала и радостно объявила:

— Ну что, девочки и мальчики, давайте в честь воссоединения семьи накроем на стол и будем праздновать! Как же я рада вас видеть!

Пока мы, дети, играли в дурака, рассевшись на полу на ковре, и я бессовестно поддавался, мама с бабушкой ушли готовить. Вернулись они с казаном плова, где мяса было больше, чем риса, с банкой компота, маринованными грибами, вяленым мясом и миской квашеной капусты.

Наташка с Борей ели, как потерпевшие, бабушка смотрела на них и умилялась. Потом настала очередь чая и блинов с самодельной сгущенкой. Пожалуй, впервые за все время мы разговаривали, как люди: Наташа хвасталась, как мы рыбачили и заработали кучу денег, Боря — как нарисовал Дарта Вейдера и продал за пятьсот рублей. На самом деле за двести, но пусть прихвастнет, если ему от этого легче.

Выкатившись из-за стола, мы снова оккупировали диван, бабушка достала альбом, где были только мамины фотографии — с рождения и до совершеннолетия, и рассказывала историю каждой.

Мама, оказывается, была очень пухлым младенцем. Вот она на четвереньках улыбается — совсем крошечная, почти лысая, на чем только держится огромный бант? Вот уже стоит, держась за стул. Вот таращится на огромного медведя. Целая жизнь в одном альбоме. Интересно, бабушка специально так делает, чтобы дети взглянули на мать по-новому и поняли, что она тоже была звонкой девочкой, каталась на велике, получала двойки в школе?

Когда начало смеркаться, в дом повисло напряжение. Наверное, каждый представлял отца, заходящего в пустую квартиру, рыскающего по комнатам, извергая проклятья. Что он думает? Допускает ли мысль, что его жена может покончить с собой? Или он включил на нашем магнитофоне песню «Нет жены» и радуется? Будет ли нас искать или решит, что перебесимся и сами приползем?

Только время покажет, как оно на самом деле. Мне хотелось верить, что наш отец — не сферическое зло в вакууме, не бывает ведь абсолютных злодеев, что-то человеческое в нем должно быть, вот только как это в нем пробудить?

Бабушка готовилась к войне. С каждым часом становилась все мрачнее. Достала ружье, положила себе на колени. Мама смотрела на нее с ужасом, на ее лице читался вопрос: «Неужели ты и правда это сделаешь?» Да, сделает. Пожертвует собой ради нашего счастья, она умеет убивать врагов.

Будто прочтя мамины мысли, бабушка холодно заявила:

— Если ты не сможешь разрешить проблему, это сделаю я.

Очень не хотелось бы, чтобы ее посадили до конца дней!

В десять вечера, когда всех начало клонить в сон, на улице зарычал и смолк мотор автомобиля, скрипнули тормоза. Хлопнула дверца. Боцман залился лаем, и, перекрывая его, донесся зычный требовательный голос:

— Ольга! Выходи.

Примерно так в фильмах показывают маньяков, которые ищут сбежавшую жертву. Не сговариваясь, мы рванули в прихожую, окна на дорогу выходили только оттуда. Не включая свет, сквозь тюль мы смотрели на черную фигуру, выхваченную светом фар ментовского «бобика». Бабушка переломила двустволку, зарядила ее, говоря:

— Знаете, что такое жакан? Пуля. На кабана или медведя.

Мама расправила плечи, встала в проеме двери звездой, лицом к бабушке.

— Стой! Не смей! Я сама с ним поговорю.

Мне показалось, или и правда на лице бабушки проступило торжество?