Глава 20 · И паяльник пригодился

Я не верил своим глазам. Решимостью мама напоминала терминатора, спускающегося в расплавленный металл. Включив свет на улице, она вышла на порог, залитая золотистым светом, шагнула в темноту. Бабушка сразу же выключила освещение во дворе — чтобы видеть происходящее в темноте, возле ментовского бобика, приблизилась к окну, отодвинула шторы.

— Пойду к ним, — сказал я.

Борис ухватил меня за руку. Его так трясло, что казалось, он вибрирует.

— Стой!

— Пусть идет, — дала добро бабушка.

— Да что он мне сделает? Чего вы переполошились? — успокоил их я, осмотрел лица и скользнул за дверь, остановился.

От родителей меня отделял дощатый забор с большими прорехами.

Мама замерла в метре от отца.

— Поехали домой, — сказал он спокойно. — Что вы мне устроили?

— Дети не хотят тебя видеть, — отчеканила она.

— Это старая вас науськала? — прошипел он. — Что вообще происходит?

В его голосе слышалась растерянность. Да неужели? Шаблон трещит по швам?

— Дети не пойдут домой, пока ты там. Они тебя боятся.

— Ты им сказала, чтоб ехали к Яге? — повысил голос он, сделав акцент на первом слове. — В свои игры играете у меня за спиной?

Он надвинулся на мать, она отступила на шаг и оглянулась на дом.

— Это я придумал ехать к бабушке. — Я открыл калитку и вышел. — Па, пожалуйста, услышь нас. Будь счастлив… с ней. Иногда так правильно — слушать свое сердце… Если оно у тебя есть. Ты разрываешься между ними и нами, мы страдаем. Будь, б…ть, мужиком!

Думал, он поднимет ор, но нет, покосился на «бобик», где были коллеги, перед которыми он выставлял себя примерным отцом, шумно выдохнул. Я продолжил:

— Если сделаешь правильный выбор, ты все равно останешься нашим отцом, и мы будем продолжать тебя любить. Иначе ты убьешь все хорошее, что было и что могло быть. Мы станем врагами. Ты отречешься от нас, мы тебя проклянем. Начнется разбирательство, суды, ты потеряешь авторитет и работу. Никому хорошо не будет. Просто подумай, отец. Я очень рассчитываю на твое благоразумие.

Луна, висящая на небе, освещала его лицо, и я видел, как катаются желваки на скулах. И одновременно от него разило отчаяньем, замешанным на бессилии.

Мама прошептала:

— Я подаю на развод. Завтра же. Я люблю тебя, но не хочу потерять детей. — Всхлипнув, она убежала в дом.

Никогда не думал, что зауважаю мать! Всегда считал ее бесхребетной амебой. Значит, мы ей и правда небезразличны. Если бы это не спровоцировало вспышку отцовского гнева, я бы зааплодировал. Отец шагнул за ней, сжал кулаки и заставил себя остановиться.

— Значит, так? — прошипел он с угрозой, помолчал немного и сказал уже спокойно: — Ладно, посмотрим, что вы жрать будете. На пузе приползете, но поздно будет.

А вот сейчас захотелось закрыть лицо рукой. Испанский стыд! Взрослые же люди! Во истину — взрослых нет, все взрослые и даже старики — дети в большей или меньшей степени.

— Я искренне желаю, чтобы ты был счастлив. — В моих словах не было ни грамма лжи.

Развернувшись, он зашагал к машине, пару раз в сердцах пнул колесо, запрыгнул на сиденье рядом с водителем. Машина завелась и покатила прочь. Надо же, так офигел, что забыл затребовать назад обрез. Я не двигался с места, пока «бобик» не исчез из вида.

Можно ли назвать это нашей победой?

Означают ли его слова то, что он таки свалит из квартиры? Или рассчитывает, что мы поселимся у бабушки? Известны тысячи случаев, когда мужья после развода оставались дома, делали жизнь домочадцев невыносимой, и в итоге все равно на улице оказывалась бывшая жена — с детьми или без. «А чего это я должен уходить? Я тут балкон стеклил. Уходит тот, кому плохо».

Сейчас отец обижен и зол — его, такого прекрасного, отвергли, вынесли за скобки, обнулили! Да как они могли? Но, когда остынет, по идее, он должен все взвесить и сделать так, как наиболее выгодно.

Зажегся свет, все высыпали на крыльцо, кроме матери.

— Будем надеяться на лучшее, — сказал я и вернулся во двор.

Наташка показала дороге средний палец и бросила:

— Вот и проваливай, урод!

— Я так понял, домой мы не поедем? — жалобно спросил Борис.

Бабушка погладила его по макушке.

— Сегодня вы будете спать у меня.

Похоже, выспаться опять не получится. Мать свернулась калачиком на диване и рыдала, никого к себе не подпуская — наверное, винила нас, что мы разрушили ее счастье.

Оно вроде понятно… Но непонятно. Точнее неприемлемо. Как можно любить своих мучителей? О тебя ноги вытирают, а ты: «Божья роса!» Или дело тут в другом?

Или просто очень много латентных мазохистов, которым надо, чтобы их плеткой охаживали? Но они не хотят признавать свои наклонности и тащат непроявленные желания в повседневность?

Или просто страх одиночества сильнее самоуважения? Не понять мне этого.

Вот ведь мозг какая загадка! У всех он имеет одинаковое строение, и это обманывает, потому что функционирует он по-разному, а мы предъявляем требования к другим, как к себе. У тебя же есть ноги, они работают — почему же ты ползешь? «Ах, мне невыносимо, когда земная твердь ударяет в мои нежные стопы».

Я подозвал Наташку и попросил:

— Присмотри за матерью, ей сложно сейчас, а женщину может понять только женщина. — Сестра кивнула, я продолжил: — Завтра поеду домой, разведаю, что и как. И еще надо мать на работу вернуть, потому что, если ее чем-то не занять, она свихнется.

* * *

Школу мы с Борисом прогуляли, поехали сразу домой — выяснить, что там происходит. Брат опять начал трястись, и на разведку я пошел один, рассчитывая на то, что отец уже на работе.

Было рано, и местные бабки еще не высыпали на скамейку. Впервые я об этом пожалел — свидетели мне бы сейчас не помешали. Поднявшись на наш второй этаж, я обнаружил, что дверь в нашу квартиру открыта.

Набухался, что ли, папаня с горя? Я аккуратно переступил порог. В квартире царил разгром, как после воров: вещи валялись на полу, ящики были вывернуты. И что это значит? Я распахнул шкаф в прихожей, не обнаружил там отцовскую одежду и улыбнулся, метнулся на кухню, высунулся в окно и крикнул Боре:

— Заходи! Чисто!

Брат рванул наверх. Я огляделся и выругался. Посуды не было. Папаша вынес все: кастрюли, сковородки, чашки, вилки и ложки, оставил только совсем старые. Также он унес полмешка сахара, обожаемые нами сизые макароны вместе с жуками и консервацию.

Н-да.

Борька растерянно остановился у порога, бросился в зал к рассыпанным вкладышам из жвачек, собрал их, глянул на стену, и лицо у него стало такое, словно он увидел повешенного. Я аж испугался, а ну и правда…

Конечно нет, никто там не болтался в петле. Папаня просто вынес телевизор. Все, что в «бобик» влезло, то и упер. Хорошо хоть шторы не поснимал и холодильник оставил.

Боря подошел к тумбе, провел пальцем по прямоугольнику пыли, над которым стоял телек, губы его задрожали.

— Как же мы теперь…

— Черно-белый посмотрим, — утешил его я. — Осенью новый купим, еще круче. И видик.

— За что мы их купим? — проскулил Борька. — Телек старый поломан же! А сегодня должны «Терминатора» показывать!

Он уселся посреди разгрома с видом единственного выжившего бойца, скорбящего над павшими.

— Только вот ныть не надо. Старый телек я починю. Денег заработаю, — попытался его утешить я. — К осени так точно.

— Как⁈ Гонишь ведь…

— Вот посмотришь.

Он, конечно, не поверил. Да и я на его месте не стал бы обнадеживаться. Ну ничего, снег сойдет, станет видно, кто где нагадил!

Стоп! Так выходит, деньги, что мы на новый телек копили, он тоже забрал? Жаль, не знаю, где они хранились, и проверить не могу.

Ладно, возвращаемся к насущному. Я как сейчас помнил, что в прошлой жизни, когда сгорела лампа в «Янтаре», показывали «Ниндзя-черепах». Нам очень хотелось посмотреть, и я взялся отремонтировать «Рекорд». Там всего-навсего разболталось гнездо антенны и отошли провода, и мне удалось все припаять. И это в пятнадцать-то лет! Сейчас и подавно справлюсь. Но — позже. Сейчас — позвонить матери. Потом — попытаться вернуть ее на работу.

Я пулей слетел по лестнице, добежал то телефонной будки на остановке, позвонил бабушке и все рассказал. Попросил взять на первое время посуду и еду. Когда вернулся, Борис так и сидел на полу, рассматривая вкладыши.

— Точно починишь? — спросил он обреченно. — А сможешь?

— Сто пудов! Вот только сбегаю кое-куда.

— Куда? Я что, тут буду один? — возмутился он.

— Мама с Наташей скоро приедут. А ты пока вещи свои прибери.

— Так куда ты?

— На кудыкины горы воровать помидоры. Нельзя говорить, а то не получится.

Я снял жилет и надел самую выцветшую, самую замызганную олимпийку. Осмотрел себя в зеркало и сделал скорбное лицо. Когда за взрослого просит ребенок, это особенно подчеркивает трагизм ситуации.

— Ну, ладно… А телек? — завел свою шарманку Боря.

— Потом. Вернусь через час-полтора.

Поликлиника, где работала мама, находилась напротив школы и очень напоминала модернизированную конюшню. Заходишь туда, и сразу одолевают мыли о тщете всего сущего. Организм же, шокированный обстановкой, включает скрытые резервы и быстренько излечивается, лишь бы снова сюда не попасть.

Я планировал поговорить с главврачом, Людмилой Федоровной Жунько по прозвищу Жопа или просто Жо, причем прозвище ей подходило по всем фронтам. Во-первых, эта женщина напоминала диплодока в миниатюре: голова на тонкой шейке, медленно перетекающая в огромный всесторонне круглый зад. Во-вторых, быть под ее началом — это полная Жо.

Пользуясь властью и связями, чтобы получать солидную премию за экономию бюджета, она заставляла писать медсестер и санитарок заявления в отпуск за свой счет, распределяя нагрузку между оставшимися сотрудниками. Это меня в прошлой жизни дико бесило, до сих пор помню. При том ее многочисленные родственники продолжали работать на две или три ставки.

В начале двухтысячных ее судили за мертвые души, деньги за которых она получала. В итоге Жо продала квартиру, отделалась условным сроком и сумела сохранить место. Правда, людей так сильно больше не ущемляла, и родственников в коллективе поубавилось.

В общем, мать страдала не потому, что были проблемы с зарплатой, а от жадности отдельно взятой Жо. А значит, можно попытаться разжалобить Людмилу Федоровну и попросить вызвать маму на работу. Тем более все знали о том, что батя, гад такой, бегает на сторону.

Изобразив на лице всю скорбь еврейского народа, я постучал в дверь главврача. Из кабинета донеслось громкое «да».

В отличие от кабинета Дрэка, тут было роскошно. Современная деревянная мебель, огромный лакированный стол, стул-трон, и на фоне этого великолепия — маленькая коротко стриженная женская голова. Главврач сидела, и ничто не намекало на ее габариты.

— Здравствуйте, Людмила Федоровна, — прошелестел я и подошел к столу.

— Мальчик, ты откуда взялся? — спросила она с претензией. — У нас взрослая поликлиника.

— Меня зовут Павел Мартынов, мама у вас работает.

— И что? — смоляные брови Жо полезли на лоб, как две мохнатые гусеницы.

Я сделал вид, что очень стесняюсь и собираюсь заплакать, она смягчилась.

— Что случилось?

— Извините, я… Я больше не знаю, к кому обратиться. — Блин, актер я никудышный, сейчас бы слезу пустить! — Только вы можете помочь. Родители разводятся. Отец вынес все из квартиры, и деньги, что мы собирали нам на одежду к школе. Даже сахар забрал! Нам теперь есть нечего. Я понимаю, как вам будет сложно это сделать, — я сложил руки на груди, — пожалуйста, возьмите маму обратно на работу!

Недовольство на ее лице сменилось озадаченностью. Одинокая женщина, а насколько я знал, Жо была в разводе, наверняка считает, что все мужики — козлы, и должна проявить солидарность.

— А почему она сама не пришла? — просила Жо уже мягче, и я внутренним взором чуть ли не увидел, как сквозь коросту жадности в ее душе пробиваются ростки человечности.

Нужно подпитать их, пробудив сострадание.

— Она… Не может. Это вчера случилось, с ней бабушка. Ей очень нужно на работу, иначе… — я покачал головой и протяжно вздохнул, — не знаю.

Я уставился ей в глаза, и она отвела взгляд. Почесала ручкой щеку и проговорила, глядя на шкаф:

— Посмотрю, что можно сделать. Ничего не обещаю… Это ведь не от меня зависит! Бюджет нам урезали.

Ага, урезали — выгрызли дыру зубки, которые наели такую жо.

— Теперь я — старший мужчина в семье, — продолжил я, — в моих силах только так о ней позаботиться.

Ух ты ж ешкин кот, буду во ВГИК поступать — она растрогалась! Наверное, ей безумно захотелось иметь такого сына — который маленький, но заботится.

— Я постараюсь, — сказала она дрогнувшим голосом.

— Спасибо! — просиял я. — Огромное вам человеческое спасибо! Я верю, у вас получится! Очень на вас рассчитываю! До свидания.

Когда вышел из ее кабинета, захотелось почесаться. Липкое противное ощущение осталось, все-таки ментально мне не четырнадцать, противно так вот сопли разводить. Ладно, представлю, что играю в спектакле и успешно прошел отбор. Будь мне шестнадцать, уже не сработало бы, а так — ребенок просит за маму… Но все равно хотелось сплюнуть.

Павел Романович, привыкай! Эту карту придется часто разыгрывать, если хочешь добиться успеха. Будем надеяться, что человечность в ней победит жадность.

Так, с основной задачей справился, теперь — чинить телек. Желательно, чтобы к приезду мамы он уже работал, а то как же они без телевизора? Мне-то все равно, двадцать лет жил и еще тридцать два года проживу, а детвора затоскует.

У подъезда бабка Тонька щелкала семечки в гордом одиночестве. Я с ней поздоровался, она подалась вперед и заголосила:

— Павлик, деточка! Ирод ентот, я видела, вещи вывозил! И телевизор увез, кобель проклятый.

— Спасибо за сочувствие, баба Тоня, справимся!

— А мы поможем! Всем миром, значить, поможем! — пообещала она.

Вот он, менталитет — жалеть обиженных и угнетенных. Все бабки приподъездные наши, можно сколачивать банду.

— У вас паяльника, случайно, не найдется? — спросил я.

— Ото верно! Паяльник ему! — радостно воскликнула бабка и большим пальцем задвигала вверх-вниз, показывая, что надо делать паяльником.

— Да нет, мне паяльник нужен, чтобы старый телевизор починить. Новый-то отец унес.

Старушка схватилась за голову. Это ж горе-то какое — телевизора лишиться!

— Отчаво ж не найтись. От деда остался. Все ждала, что пригодится, и вот! Идем, Павлик.

В квартиру я заходить не стал, замер у порога, прислушался к бормотанию радио — уж забыл, что тако существовали, и вскоре стал счастливым обладателем массивного паяльника, похожего на отвертку со шнуром, кусочка канифоли и олова.

Вещи Борис уже разложил по кучкам и освободил место для пайки. Из шкафа на балконе мы вытащили старый телевизор, оттащили в зал, там же я нашел стальной обрезок, положил на него олово и канифоль и приступил. Наконечник паяльника был толстым, а провода, которые следовало припаять — тоненькими, и быстро справиться не получилось.

За этим занятием меня застали мама, Наташка и бабушка, помогавшая перевозить вещи. Мать, как зомби, прошагала в спальню. Хлопнула дверца шифоньера, и квартиру сотрясла забористая ругань, я и не думал, что мама так умеет. Видимо, она обнаружила пропажу денег.

— Я же тебе говорила, что он скотина, — на ходу бормотала идущая к ней Наташа, — и нехрен о нем жалеть! Теперь-то ты видишь?

Дверь захлопнулась, и донесся Наташкин голос:

— Мой Влад тоже скотина, но я не буду о нем плакать! Не дождется. И ты не плачь, ну?

Похоже, у матери началась истерика, лучше дать ей прореветься в одиночестве. И откуда в ней столько слез? А Наташка молодец, боевая, многого в жизни добьется — теперь так точно, когда нет необходимости сбегать из дома и жить в притонах.

Бабушка на кухне гремела посудой, которую привезла с собой, и расставляла по полкам консервацию.

— Ната, — позвал я, — давай телек на тумбу поставим и проверим, работает ли он.

Вместо нее пришла бабушка, и мы воздвигли на алтарь предмет культа. Стабилизатор отец забыл, я все подключил, по экрану пробежала полоса, и агрегат включился. Боря, улыбаясь, подошел и положил на него руки, будто на плечи старинного друга.

Бабушка протопала в кухню, и я за ней.

— Мясо в морозилке, — отчиталась она, — еще есть молодая картошка из-под пленки, рис и вермишель, сало. На первое время хватит. Посуда тоже вот.

— Бабушка, — серьезно проговорил я — она глянула с тревогой. — У тебя есть деньги в долг?

— Конечно, для вас все есть.

Я мотнул головой.

— Не для нас. Лично для меня. Мне нужен стартовый капитал. Я у тебя займу, прокручу, потом отдам.

— Что нужно? — не поняла бабушка.

Действительно, откуда ей знать, что такое стартовый капитал?

— И еще надо срочно переговорить с тетей Ирой. Устрой нам семейный ужин, встречу потерявшихся сестер.

— Зачем тебе она?

— Я знаю, как заработать денег. Вариант беспроигрышный, гарантирую.

— Интересно, — бабушка села за стол, подперев голову руками, — и в чем же он?

Я начал издалека.

— У нас есть огромное преимущество: мы живем на юге. Тут растут абрикосы, персики, груши… Инжир — так вообще золотое дно! И хурма, которая осенью дешевле грибов. А есть северные города, где ничего этого нет. Большие северные города. Например, Москва. Сколько там живет миллионов? — бабушка широко распахнула глаза, и я зашептал:

— Девять, ба. Ты только представь: девять миллионов людей, которые хотят свежих фруктов! А у нас в стране все развалилось, снабжение хреновое, если кто туда что-то и возит, то челноки малыми партиями. Тетя Ира — проводник, у нее куча знакомых проводников. Это золотое дно, ба! Абрикосы пойдут — мы в золоте купаться будем.

Сперва мой энтузиазм передался ей, ее глаза заблестели. Потом она тряхнула головой и возразила:

— Кто это будет делать? Кто — ящики таскать? Ирка не успевает, у них там стоянка часов пять. К тому же опасно. Ты не представляешь, как грабят торговцев! Клофелинщики всякие к тому же.

Я встал посреди комнаты и раскинул руки.

— Посмотри на меня. Представь, что ты — бандит. Подумаешь ли ты, что у этого сопляка карманы набиты деньгами? Нет! Меня никто не тронет!

Бабушка молчала, кусая губы. А я был уверен, что все получится. В прошлой жизни был у меня говорливый приятель из Крыма, который в девяностые возил овощи и фрукты в Москву и нехило поднялся, машину и две квартиры купил. Он даже точки сдал, где стоял и торговал!

Так почему не воспользоваться своим преимуществом — знаниями⁈