Глава 21 · Пойдем в подвал?

Вчера вечером бабе Вале позвонила моя классная руководительница. Я догадывался зачем: «А где Павлик? Что это он прогуливает? Или, может, заболел?»

Мать к телефону не подошла, потому ответил я. Так и оказалось: «А где Павлик?» Пришлось ей рассказывать, что-де у меня проблемы в семье, завтра все объясню.

А завтра — суббота.

Мне было чертовски обидно учиться по субботам. И, как назло, когда я выпустился, на следующий же год школу перевели на пятидневку — будто бы в прошлой жизни судьба специально надо мной издевалась. Что ж, я вернулся, чтобы прогнуть обстоятельства под себя. С шестидневкой вряд ли выйдет, а с людьми — должно.

В принципе, все получалось — думал я, топая в школу пешком. У меня была пачка клееных автобусных билетов, но хотелось окунуться в весну и тепло. Тем более скоро лето. Прекрасное длинное лето, полное приключений и новых свершений. И море. И крабы между камнями. И спелая черешня в саду. И абрикосы с румяными боками…

Прерывая поток мыслей, прокатился мимо автобус, покачивая гармошкой. Стоящий у двери гопник Каюк, которого я почти приручил, ткнулся мордой в стекло, нос его расплющило в пятак. Я сделал вид, что мне смешно.

…И люди. Те, кто раньше казался средоточием порока, теперь виделись слабыми и несчастными. Вот взять Каюка. Мать пьет и бьет, отец пьет и бьет. Наверное, до пяти лет он думал, что его зовут Заткнись. С чего ему быть нормальным?

А если бы он родился в хорошей семье, был бы, как Илья, или как Димоны.

Кажется, я только сейчас полностью вписался в новую реальность, перестал приглядываться и принюхиваться, ждать, что в любой момент мир может схлопнуться.

На душе было легко и радостно. Не давил больше груз невысказанных слов — мы с мамой более-менее поладили, и оказалось, что у этого Железного Дровосека есть сердце. Борька, как лев, получил храбрость. Наташка — ум. А я наконец вернулся домой, правда, без Тотошки.

Теперь нужно купить украденное отцом, чтобы все, и мама в том числе, поняли: без него лучше, чем с ним. Да и ему без нас будет лучше, лишь бы нам не гадил.

Недалеко от ворот, ведущих в школьный двор, сидел на корточках Каюк с папиросой в зубах и гладил котенка — такого же тощего, замызганного, с закисшими глазами.

— Хрю, — гаркнул я.

Каюк вздрогнул, глянул недобро, потом до него дошло, почему именно «хрю» — из-за пятака в автобусе, и он заржал. Чувство юмора есть, сложные ассоциативные ряды выстраивает — значит, еще не до конца мозги высушил.

— Как тебя на самом деле зовут? — поинтересовался я. — А то Каюк мне не нравится.

— Юрка я. — Он встал и протянул руку, пришлось жать, поставив галочку, что в школе нужно хорошенько ее помыть — кот наверняка с глистами и, может быть, лишайный. — Караев Юрка. Ты Пашка, я знаю.

— Слышь, так а чо Руся там? — спросил я, подражая их речи.

— Так а чо, а ниче. Сказал, чтоб отвалили от тебя.

— Без подробностей?

— Без.

Каюк сделал глубокую затяжку и закашлялся.

— Заканчивал бы ты с этим дерьмом, — сказал я. — Помрешь же в двадцать лет. Тебе оно надо? Смотри, какое небо синее!

— И чо?

— Подохнешь и не увидишь его больше, и черви тебя съедят. Хотя нет, ты напичкан химией, и они не станут. Давай, завязывай нюхать, курить и бухать.

Хлопнув его по плечу, я пошел дальше, затылком чувствуя его недоуменный взгляд.

В школьном коридоре возле расписания я снова столкнулся с Лялиной. И как это расценивать? Черный кот дорогу перешел — готовься к неприятностям, жабу прибил — к дождю, птичка обгадила — к деньгам.

Помнится, я по ней слюни пускал в девятом классе, но недолго. А сейчас смотрю — бесит, сил нет. Понимаю, что она ни при чем, точнее, при матери, и возможно, еще огребет от папани, но все равно вызывает негатив. Наверное, из-за сестры. Наташка ж и красивее, и умнее, и воля у нее есть. Направь только девочку — и пойдет по жизни, аж побежит! А отец не видит этого и все внимание — Анжелочке, а Наташку чморит.

Лялиной тоже было неприятно меня видеть, и она сразу же рванула прочь, увлекая подругу, а я поднялся на второй этаж, к кабинету географии, где шли подготовительные к русскому.

Дверь закрытого класса уже подпирали Димоны. Увидев меня, они оживились.

— Трениться пойдем? — спросил Минаев.

— Хорошо, что ты домой вернулся, — прогудел Чабанов.

— Пацаны, я бы с радостью, но дел — просто за-ва-лись. Можете меня поздравить: у родителей развод.

О, надо было видеть, как у них лица вытянулись! Семья — типа святое ж. Как можно такому радоваться? А вот так. Ведь то, что не убивает, в данном случае это семья, — делает нас калеками, а такой участи я своим близким не желаю.

— Ну давай потренимся, — заканючил обычно молчаливый Минаев.

Я потер подбородок. В принципе, нам хватит и получаса круговой. Если очень повезет, физрук отдаст ключ, и мы еще полчаса на матах покувыркаемся. Мне самому нужно развиваться физически, ведь предстоит трудное лето, а я не могу телевизор поднять, который и тридцати килограммов не весит. Нескольких недель, конечно, не хватит, чтобы стать выносливее и сильнее, но хоть уверенность появится, по крайней мере у мальчишек, а уверенность — начало победы.

К нам подошел Рамиль Меликов, осторожно остановился в стороне и навострил уши. По лестнице поднялся Илья, подкрался и шлепнул Рамиля по спине — он аж подпрыгнул.

— Давай, брателло, к нам. — Чабанов сделал загребающий жест.

Рамиль ушам своим не поверил: его, странного чужака, — не гонят, а зовут? Сколько радости было!

Мы встали в кружок, и я объявил:

— Сегодня тренируемся после уроков.

Мажоры Райко и Кабанов вытянули шеи — а что это там за заговор, да без них? Но подойти не решились, они еще не знали, что Руся отозвал вендетту, и трусили. Зато Гаечка, Сашка Гайчук, вклинилась между мной и Меликовым и сказала:

— У вас тренировка? Я физрука подслушала, говорил — толково. Меня возьмете? Надо одной чувырле рога обломать, а то достала уже.

Мы все посмотрели на девушку. Вообще девчонки взрослеют раньше, и Сашка Гайчук была выше и крупнее нас. Вообще она крупная: плечистая, ширококостная. И вроде не толстая, а сбитая, а выглядит мощно и бройлерно. В общем, немодная у нас Гаечка, и внешность у нее специфическая: монгольские скулы, маленький рот, чуть раскосые глаза.

К тому же есть у Саши странная особенность: цепенеть в любой непонятной ситуации. Так вроде боевая, а порой словно сковывает ее кататонический ступор, она начинает тупить. Или это такое проявление социофобии?

Мы с Ильей переглянулись. Гаечка смотрела дерзко, с вызовом: мол, только попробуйте мне отказать! Но почему-то казалось, что в ее черных глазах плещется паника, и если мы ее пошлем, она будет два дня реветь в подушку.

— А и приходи. Спортивки есть?

— Так пойдет? — Она развела руки в стороны: на ней были белые лосины, кофта до колен и стоптанные кеды.

— Пойдет, — кивнул Илья. — Мы не против тебя.

— Спасибо, — кивнула она и ушла к своей бессловесной соседке по парте — Анечке Нижук.

— Нафиг она нам нужна, — прошептал в ухо Минаев. — Она ж больная на голову!

— Мы ей нужны, вот в чем дело, — сказал я задумчиво, — она будет нормально себя вести.

После занятий мы всей толпой побежали в учительскую искать физрука, не обнаружили его и рванули на площадку, где опять приседали, отжимались, выпрыгивали, делали упражнения в упорах. Гаечка, красная как рак, обливалась потом, но терпела, вообразив себя солдатом Джейн. Я тоже под конец подыхал, но дотерпел и напоследок заставил всех простоять три минуты в планке.

— Все, конец, — сказал я.

Гаечка прохрипела, отползая к покрышкам, вкопанным в землю, и усаживаясь:

— Нам всем, да, конец.

Пошли синонимы к слову конец, когда они кончились — неологизмы и антонимы. Всем было очень весело, Сашка так влилась в коллектив, словно всю жизнь с нами дружила. В прошлой жизни ни за что ее не взял бы в команду: баба — да в мужском коллективе? Стыд и позор!

Отдышавшись, Илья сказал:

— Так пойдем смотреть подвал?

— Какой подвал? — в один голос воскликнули Димоны.

Илья объяснил:

— В моем доме есть огромный подвал, а ключ у отца. Там можно убрать, тусоваться и тренироваться. Летом-то и на улице можно, а когда дождь?

— Че, прям можно самим приходить и делать, что хотим? — недоверчиво прищурился Минаев.

— Условие: не курить и не бухать, но мы этого и так не делаем.

— Мелкий твой пусть стены разрисует, — поддержала нас Гаечка. — Я матрас старый принесу, чтобы заниматься в партере.

А девчонка-то в теме, слова-то какие знает!

— Я — магнитофон, — сказал Димон Чабанов, и Рамиль сразу скаламбурил:

— А-ах-ха, человек-магнитофон!

— У Пашки кассет валом, я знаю, — вывела меня на чистую воду Сашка. — Вот это будет крутяк!

— Только никакой попсятины! — поставил условие Илья.

— Хэви металл! — Минаев показал «козу».

В девяносто третьем металлисты и люберы перевелись, готы и гранжи еще не появились, остались только панки, в которые подалось самое дно общества и опозорило субкультуру. Та самая гопота, что не мылась месяцами, нюхала клей и жрала таблетки и считалась панками.

Мы все направились к Илюхе в подвал дружной толпой, предвкушая приключение. Вход туда был внутри подъезда: крашеная в синий дверь сбоку от лестницы, с проступающими пятнами ржавчины. Пока шли, я воображал огромный амбарный замок, то тут была обычная замочная скважина.

— Там канашка не течет? — с сомнением спросила Гаечка.

— Течет, — сказал я страшным шепотом, — мутаген разлился, и все мы мутируем.

— Кавабанга! — радостно объявил Илья.

В той реальности подобные места были притонами, где варили ширку и кололись. Помню, когда учился в десятом, такой злачный подвал образовался под домом у школы, Наташка туда периодически сбегала. И для нас всех «пойти в подвал» стало синонимом слова «опуститься».

Повзрослев, я слышал, что бывали и более позитивны подвалы: там устраивали видеосалоны, качалки и секции единоборств.

Илья открыл дверь, снизу дохнуло сыростью и пылью, и в моей душе что-то екнуло. Что-то нереализованное, запретное, я снова стал мальчишкой, пробирающимся сквозь тьму в неизведанное, и почему-то казалось, что говорить надо шепотом, а идти — на цыпочках.

Похоже, казалось не только мне, потому что Гаечка прошептала:

— Фонарь кто-нибудь взял?

— Там есть свет, — успокоил Илья, щелкнул выключателем, и взору открылся длинный коридор с рядками запечатанных дверей. Лампочек, свешивающихся с потолка на проводах, было всего три, но это фигня, можно подключить и больше. Что мне не понравилось: узко, мало пространства, негде развернуться. Словно прочтя мои мысли, Илья сказал:

— Там дальше — огромный зал.

И мы направились по гулкому коридору. Все воровато оглядывались, будто ожидали, что на них вот-вот нападет чудовище. Зашумели трубы за очередной дверью — Рамиль шарахнулся и чуть не угодил в объятия Гаечки. Мне подумалось, что по сравнению с такой Гаечкой Меликов — Вжик.

Интересующее нас помещение было в самом конце коридора: трубы в пыльной изоляции под потолком, одна стена кое-как оштукатурена, вторая — кирпичная, где красовалась надпись «Сектор Газа».

— Н-да-да, — протянул я, и по пустому залу заметалось эхо.

На полу — куски штукатурки и обломки кирпичей, колышутся простыни паутины, свисают потроха стекловаты с теплоизолированных труб.

Илья протопал в центр, встал в круге света под лампочкой, как актер на сцене театра.

— Вот у той стены диван поставим, родители отдадут. И стол. Тут все поубираем и маты положим.

— У меня старый матрас есть, — напомнила Гаечка и прошла к стене, погладила ее. — Плакаты повесим, красоту наведем, круто будет!

— Короче, — сказал я, — завтра воскресенье, в школу не надо. Берем веники, ведра, тряпки и идем убирать подвал. Будет у нас тут штаб и координационный центр.

— Так а магнитофон куда включать? — спросил Рамиль.

Я прищурился. Теоретически можно врезаться в сеть и вывести несколько розеток: вон тебе, пожалуйста, провод. А практически… в электрике я смыслю только теоретически. Так что придется подыскать мастера, иначе можно весь дом оставить без света, жители выяснят, что у них в подвале завелись подростки, и нас отсюда изгонят.

— Пока на батарейках пусть работает, потом посмотрим, — сказал я.

— У меня брат электрик, — призналась Гаечка. — Могу его запрячь.

— До этого момента, как до Москвы раком, — остудил ее я. — Сначала порядок наведем, обживемся, а там посмотрим.

— Вообще — круто, — вынесла вердикт Гаечка.

Я смотрел на них и глазам своим не верил. В прошлой жизни мы с Ильей были вдвоем против всего мира. Гаечка казалась непредсказуемой и опасной. Димоны — занудами. Меликов — непонятной диковинной зверушкой, а теперь все эти дети притянулись к центру, и этот центр — мы с Илюхой.

— Все, давай по домам, — предложил я. — Завтра встречаемся у подъезда в два дня: надо матери в огороде помочь.

— В два дня, — задумчиво проговорил Меликов.

Мы потопали назад, воодушевленные на грядущие подвиги. Когда пришла пора расходиться, Гаечка схватила за руку и жалобно попросила:

— Паш, а у тебя «Металлика» есть? — Я кивнул. — Дашь послушать?

— Конечно, завтра и принесу.

Мы дали друг другу «пять» и разбежались по своим норам.

А дома меня впервые за долго время ждали сытная еда и покой. После того, как ушел отец, появилось ощущение свободы, как если бы давила-давила плита, и вот ее не стало. Или наблюдали вертухаи с ружьями, а потом оп! — и никого нет.

Только мама слонялась из угла в угол скорбным призраком, шипела на нас — видимо, винила в своем разбитом счастье. Ей бы до понедельника продержаться, а там глядишь и на работу вызовут, и будет ей чем голову занять.

Натка читала «Мушкетеров», развалившись на моей кровати, Борис, высунув язык, перерисовывал геометрические фигуры из учебника, который я ему купил. Вот только мне чем заняться? Разработать бизнес-план и примерно рассчитать, сколько я заработаю и сколько на что потрачу? Так я понятия не имею, что почем будет в этом году. Абрикосы, например.

Здесь пик их созревания — середина июля, но в Армении и Грузии они спеют на месяц раньше. Не каждый отважится везти их в Москву, а наш город — относительно близко, большой, богатый, и центральный рынок наводнен товарами с Кавказа.

Я заварил чай — черный, блин, байховый, никаких тебе изысков! — улетел мечтами туда, где у меня все получилось и все счастливы, но мои мысли оборвал звонок в дверь.

Я напрягся. Неужели у папани хватит совести припереться после того, что он тут устроил?

Открывать рванула мама. Я наблюдал за ней краем глаза: с надеждой припала к глазку, потухла, открыла дверь, и в квартиру ворвался женский голос:

— Оленька, привет! — К маме полезла обниматься маленькая круглая тетенька, которую я не помнил.

— Вот и здравствуйте! — сказали глубоким грудным голосом, и мне представилась разбойница из «Снежной королевы».

Вошла высока русоволосая девушка со стрижкой, как у Натальи Варлей, и в мини-юбке, поставила объемную сумку у двери и полезла к маме обниматься.

Это кто такие? Всех маминых подруг разогнал отец. Предположив, что гостьям захочется засесть на кухне, я ее освободил и переместился в зал, на Борькину кровать. Что происходит в прихожей, я не видел, но слышал.

— Мы знаем, что случилось, — сказала высокая. — Вот, держи, всем коллективом собирали…

Мама что-то забормотала, но гостья была непреклонна.

— Сказала: бери! Вот так. Это все Жо организовала, прикинь? И тебя велела на разговор вызвать в понедельник.

Голос у маленькой женщины был резкий и противный, как когда водят ножом по стеклу:

— Мы вещи собрали, вот…

— Тише, дети услышат! — шикнула мама.

Ага, ясно, Людмилу Федоровну Жо пробрало, и она инициировала гуманитарную миссию. Весь коллектив скинулся по сто рублей — и вот уже три тысячи, неделю протянуть можно.

Вот так присмотришься к людям, которых раньше считал кончеными, например, Жо, а они — тоже люди! И пробуждается утраченная вера в человечество.

Дамы переместились в кухню, хлопнула дверь, возмущенно забормотала мама — хорошо, пусть выплеснет накопившееся, а кумушки поддержат, они всегда поддерживают тех, кто делает себя несчастным.

Болтали они до темноты, дети включили телек, а я ушел на лоджию читать геометрию, мне ее скоро сдавать. Помню, в прошлой жизни я ее зубрил полмесяца, и то на три последних билета меня не хватило. А сегодня за четыре часа проштудировал половину. Что бы там ни говорили, детский мозг впитывает информацию, как губка, в то время как сорокалетний с такой же эффективностью сопоставляет, анализирует и делает выводы, но впитывать так быстро уже не получается. Если бы юность знала, если бы старость могла!

В общем, Борька лег спать раньше, чем кумушки разошлись. Зато мама взбодрилась и стала похожа на человека, а не на тень. Правда, с нами она по-прежнему не разговаривала.

Спать я улегся последним, долго ворочался, гоняя первого весеннего комара, а когда провалился в сон, оказался в комнате без окон и дверей. Точнее — внутри белого куба. Такие места в сюрных фильмах символизировали внутренний мир человека.

Идеально гладкие стены, пол и потолок. Черная «плазма», разделенная на две части: верхняя большая, нижняя меньшая. К «плазме» подключена клавиатура и мышь.

Сперва на нижней панели включается таймер: 25.07.2025. 15 часов 32 минуты и — секунды, сменяющие друг друга. Затем вспыхивает «плазма», и я взгляду открывается знакомый пейзаж: то место, где нас положили. Съемка ведется будто бы с коптера. Вот подъезжает УАЗик…

Скоро всему придет конец!

И вдруг время на таймере останавливается, потом цифры начинают бешено крутиться вперед, «плазма» гаснет, а включившись, показывает уже другой пейзаж: прифронтовой город живет своей жизнью. Мечутся машины, замирают на светофорах, люди гуляют в парках…

Меняющиеся цифры на таймере застывают: 15. 08. 2025, начинается отсчет секунд. Я откуда-то знаю, что можно сдвинуть время, перемотать вперед, именно для этого тут клавиатура. Бросаюсь к ней, но она не работает. Лихорадочно пытаюсь сообразить, в чем же дело. Смотрю на «плазму», где крупным планом — дети, катающиеся с горки на детской площадке. Женщина, что за ними следит, вдруг вскидывает голову, и в расширенных зрачках отражается перечеркнувший небо инверсионный след…

Вскакиваю в кровати. Сердце заходится. Нечем дышать.

Темно. Тикают часы на тумбе. Сопит Боря на соседней кровати.

Упав на подушку, я закрыл глаза. Попытался себя успокоить, что это всего лишь сон… Или нет? Или это — наша новая реальность, где время грядущей катастрофы сдвинулось на двадцать дней?

Некоторое время я ворочался, пытаясь понять, что это было, но вскоре усталость взяла свое.