Глава 3 · Что покладено, то зарыто

Только мы вышли из подъезда, Наташка надула пузырь из жвачки, а когда он лопнул, скривилась и сказала:

— Денег не займу, даже не проси. Опять кассету дебильную себе купишь, и вытрясай из тебя потом.

— Ох и язва же ты! — улыбнулся я. — Владу твоему ж есть восемнадцать?

Ее миндалевидные глаза стали круглыми, ноздри раздулись.

— Тебе какое дело? — вскинулась она.

— Мне — никакого, — сказал я и добавил зловещим шепотом: — Но отец про него знает, и знает, что ты ночами на свидания бегаешь.

— А ты откуда знаешь, что он знает? — не поверила сестра в мою осведомленность.

— Подслушал их с матерью разговор.

На самом деле нет, все это отцу еще неизвестно, но выяснится со дня на день, и тогда начнется ад.

Гонор мгновенно облетел с Наташки, она посмотрела на окно нашей квартиры, кивнула на гору, и по тропинке, виляющей между вязов, мы пошли вверх, пока не добрались до развалин укрепления времен войны, скрытых в зарослях. Наташа вытащила две картонки, спрятанные между плит, на одну села сама, вторую протянула мне. Мы разместились так, чтобы наклоненная плита закрывала нас от тропинки.

— Вы были близки? — скорее констатировал, чем спросил я.

Наташка вспыхнула, вскочила и попыталась меня пнуть, но я выставил блок.

— Не истери, дура! Это важно…

Останавливаться она и не думала, кидалась, как бешеная кошка, приговаривая:

— Тебе какое дело вообще? Да ты… ты…

Я без труда повалил ее на траву и обездвижил, прижав к земле. Вот как заставить подростка себя услышать? Она ж невменяемая!

— Теперь слушай. Ему восемнадцать, он совершеннолетний и дееспособный. Да, три года разницы между парнем и девушкой — это ни о чем, но фактически он совратил несовершеннолетнюю.

Последнее Наташку совсем оскорбило, она дернулась и прошипела:

— Отпусти, урод!

— Да хоть упырем назови, пока не выслушаешь, не отпущу. Отец посадить его может, это ты понимаешь? А если Влад сядет, его, как совратителя малолетних, на зоне опустят. Он там погибнет. Потому, пожалуйста, ради себя и ради него, не уходи из дома ночами. Отец тебя пасет и рано или поздно поймает.

На самом деле никто никого не пас, и отсутствие Наташки обнаружится случайно, но правда сейчас вряд ли поможет. А поскольку после любовных утех Наташка придет помятой и встрепанной, отец изобьет ее до полусмерти. Потом найдет Влада и пригрозит тюрьмой. Парень не будь дурак взвесит все за и против и решит, что девок много, а он у себя один, и забудет дорогу к Наташке. После этого родители будут контролировать каждый ее шаг, и она сломается — больше из-за того, что не переживет предательства любимого.

Похоже, дошло. Наташка глубоко и часто задышала, на глаза навернулись слезы.

— Он не посмеет!

— Наш отец? Ну-ну. Проверять я бы на твоем месте не стал.

Я осторожно отпустил ее и снова сел на картонку. Наташка поднялась, подтянула ноги к животу и шумно засопела.

— Мы любим друг друга! — безапелляционно заявила она.

Она-то, может, и любит, а вот Влад просто нашел симпатичную сговорчивую деваху и пользует ее. В юном возрасте не каждый парень может развести девочку на секс, тем более такую видную. По-хорошему с ним бы поговорить, воззвать к его разуму — все-таки он взрослее, а еще лучше поколотить и заставить жениться, как делают в мусульманских странах, чтобы думал о последствиях. Но, во-первых, в нынешнем состоянии я вряд ли с ним справлюсь, во-вторых, на дворе проклятые девяностые, когда добродетель — порок, и дети мечтают стать не космонавтами, а бандитами или проститутками. И в-третьих, я не знаю, где его искать, он-то городской, а не из нашего поселка.

— Можешь покурить, если станет легче. Я родителям не скажу. — Добавил я.

Наташка сунула руку между плит, достала мятую пачку, прилепила жвачку к запястью и долго чиркала спичками, которые все время гасли. Надо бы отвадить ее от вредной привычки, пока зависимость не сформировалась, но читать нотацию сейчас неуместно. Наоборот, надо ее поддержать. Потому я забрал у нее сигарету, прикурил и вернул, наблюдая, как круглеют ее глаза.

Наташка аж про сигарету забыла, придвинулась ко мне и сперва долго на меня смотрела, а потом принялась щупать лицо.

— И это — мой бестолковый братец? Это точно ты?

Чтобы закрепить авторитет, я в ругательно форме объяснил, что мне надоело быть зависимым и подчиняться тупым требованиям.

— Ты и правда думаешь, что отец будет вмешиваться? — уточнила она.

Я кивнул.

— Он тебе ребра переломает, Наташа. Но не это самое страшное.

— А что? Зубы выбьет?

Я помолчал немного, сорвал сочную майскую травинку, разжевал ее, думая, как правильно преподнести информацию, чтобы сестра снова не распсиховалась.

— Ты уверена во Владе на все сто процентов?

Она лукаво прищурилась.

— Помнишь золотое колечко, которое я типа нашла? Так вот, это я не нашла, а он подарил!

На языке вертелось: «Проституткам тоже платят» — но сказал я другое:

— Я не наговариваю на него, но, чтобы заполучить свое, парни идут на многое. А когда начинаются настоящие трудности, не все готовы идти до конца. Просто допусти мысль, что Влад не готов идти до конца. Говорить можно многое, но это лишь слова.

Она пригорюнилась.

— Мы любим друг друга! — В ее голосе прорезались упрямые нотки.

Не поверит. Никто не поверит, потому что влюбленный человек болен, а влюбленный подросток вдвойне неадекват.

— Пойдем домой, а то предки заподозрят нас в заговоре, — предложил я.

Наташка помотала головой, сунула в рот жеваную уже жвачку.

— Чуть позже. Когда дым выветрится.

— Отчаянная ты девчонка. Зная, что тебе светит, если батя спалит, так рисковать!

— Ну а что, теперь не жить? — проворчала она.

А мне подумалось о том, какой бы выросла Наташа, если бы получала не только затрещины, но и хоть немного родительской ласки? Стала бы протестовать, сбегать из дома, шарахаться ночами? Найдя во мне единомышленника, сестрица принялась взахлеб рассказывать про Влада — какой он умный, взрослый и сильный, как ее любит. И что ругается, когда она курит.

Зная, как он обойдется с моей сестренкой, я заочно Влада ненавидел и думал, что неприятие курения — его единственная положительная черта.

— И все-таки это не ты, — сделала вывод Наташка, задумалась. — Я читала книжку, как чужая душа вселилась в другого человека. Может, и в тебя кто-то другой вселился? Как зовут твою класснуху?

Ну да, ну да, в это время было модно верить во все сверхъестественное, косяком пошли Джуны, Чумаки, Анастасии и прочие Кашпировские. Расскажи я, что во мне дух Иосифа Виссарионовича — поверят ведь!

— Елена Анатольевна, — ответил я, перечислил, когда у кого день рождения, и напомнил:— Чего я тебе никогда не прощу, так того, что три года назад ты Прошеньку задавила и обставила так, словно он в траве запутался.

— Я сама тогда весь день проревела, — призналась она. — Думала, если ты узнаешь, то меня отлупишь. А цыплят тех все равно крыса ночью порезала.

Мы замолчали. Наташка думала о своем, а я вспоминал, как родители решили заниматься курами и купили двадцать цыплят: пятнадцать желтых, пять цветных. Прошка был рыжим. Мы с Наташкой их сразу усыновили, каждого знали по имени, пасли в траве небольшими партиями, кормили кузнечиками, а ночевать носили в квартиру. Когда они чуть подросли, было решено цыплят оставить в сарае, где в ту же ночь их растерзала крыса.

— Вот теперь я уверена, что это ты. Или все-таки нет? — Наташка повернулась ко мне, поджав ногу. — Или тебе досталась его память?

— Как бы то ни было, такой вариант меня тебе ведь больше нравится?

— Да, всегда именно о таком брате мечтала, только старшем, — закивала она.

— Пошел за уроки, — вздохнул я.

— Я попозже подойду, надо, чтобы выветрилось. — Она помахала руками перед лицом.

Когда я вернулся, отец уже ушел на работу. И слава богу. Я уселся за свой-наш с Борей стол, достал дневник. Завтра русский, литература, химия, геометрия, которую мне сдавать, биология и физкультура. Русский я сделал за десять минут. Самым сложным оказалось повторить свой прежний почерк.

По литературе надо было написать сочинение по «Гранатовому браслету». Странно, но я отлично помнил это произведение, почесал за ухом измочаленной на конце ручкой и быстренько написал, что проблема Желткова в том, что он — серый маленький человек и не пытается ничего сделать, чтобы изменить свою судьбу и завоевать любовь. А Шеина молодец, такой человек ничего хорошего ей не принесет. Разошелся я аж на три страницы. Перечитал. Конечно, произведение не о том, но я имею право так думать. Посмотрим, что училка скажет, благо Вера Ивановна молодая и относительно прогрессивная. С директрисой, которая у нас будет вести в старших классах, пришлось бы воевать весь урок, отстаивая свое мнение. И не факт, что доведенная до белого каленья дама не влепила бы мне кол.

Наташка вернулась где-то через час после нашей беседы, легла на кровать Борьки с английским. Расстроенная мама ходила из кухни в спальню и обратно, ворча на Наташку, что она поздно спохватилась, ничего не успеет, получит двойку, и ее участь — идти на повара или штукатура.

— Я на рынок торговать пойду, — огрызнулась она. — Толку больше!

— Хорошо не на панель, — парировала мама.

Химия тоже оказалась на один зуб. А вот с геометрией пришлось повозиться час, освежить в памяти прежние темы. Вообще ерунда. Можно следующий учебный год заниматься чем-то более интересным, например, деньги зарабатывать, а девятый класс закончить экстерном. Не знаю только, практиковали ли такое в девяностые? Домашнего обучения точно не было.

Прочитав биологию, я задумался о том, какой сложной мне казалась учеба, я не понимал формулы, не мог два слова связать, и это при том, что моя нынешняя память работает гораздо лучше, чем была в сорок шесть! Юный мозг все схватывал на лету.

Борька последний год доучивался во вторую смену, и я закончил раньше, чем он пришел из школы. Мама дежурно спросила у него, как дела в школе и, не дослушав ответ, удостоила вниманием меня, освобождающего стол:

— Только не говори, что уже все! Все вы меня за дуру держите, разве можно так быстро все сделать?

Спорить я не стал.

— Мамуля, подойди, пожалуйста.

Она подошла — осторожно, ожидая подвох. Я открыл тетрадь с сочинением, показал дату. Затем продемонстрировал домашние задания по другим предметам и всучил ей учебник биологии, желтый, с гидрой, собакой, рыбой и каким-то трилобитом в красном квадрате.

— Проверь меня, пожалуйста. Там, внизу, под параграфом, список вопросов. Учительница по ним спрашивает.

Мама закрыла учебник и припечатала:

— Раньше без этого обходились.

— А я больше не хочу слушать необоснованные обвинения.

Она открыла рот для возмущения, но я вскинул руку:

— Взрослый не бывает правым только потому, что он взрослый, — я покосился на вытянувшую шею сестру, — вот сейчас ты сказала, что я держу… в общем, сказала, что сказала. Теперь я доказываю тебе обратное. Доказал. Ты, конечно, не извинишься, потому что считаешь детей личиносами, в которых надо вбивать свое видение мира, и права голоса они не имеют…— Наташка прыснула в кулак и спрятала лицо за учебником. — Но хотя бы признай, что ты не права. Или у нас в семье мы в самом низу пищевой цепочки?

Это было жестко. Уголки губ мамы задрожали, и я знал, что она собирается сказать: напугать отцом. Но нет, не стала использовать его как пугало. Хотя согласен, по сравнению с ним все эти чужие, хищники и Фредди Крюгеры нервно курят в сторонке. Это ж умудриться надо стольким близким жизнь сломать!

— Извини за прямоту, мама. Но это правда, мы у тебя не такие уж и плохие, даже скорее наоборот, и иногда так важно…

Мама вылетела в кухню. Наташка подождала немного и выдохнула:

— Офигеть! И чо теперь?

— Надеюсь, она задумается над своим поведением, — пожал плечами я. — Это ведь ненормально: бу-бу-бу, посмотри на этого, этот молодец, а ты говно. Помнишь, Борька выиграл на конкурсе, когда снегиря нарисовал? Крутой был снегирь, как живой. И что? «Вот лучше бы математику подтянул». Мне за него так обидно было!

— А меня, когда я на танцы ходила, выбрали примой… ну, на переднем плане танцевать. Это очень круто! Мама сделала вид, что не слышит, — пожаловалась Наташка, засопела обиженно. — А вы с Борькой тогда дурными голосами орали: «В кабаре ногами дрыгать».

Мне передалась обида тринадцатилетней девочки, которая искала поддержку, но нашла смех. Н-да, в таких условиях сложно вырасти нормальным. Что ж, попытаюсь все исправить.

И вообще неплохо бы выработать стратегию развития лет на пять, поставить цели и задачи, а способ реализации появится, когда пообвыкнусь. В четырнадцать лет у меня было две мечты: видик и своя комната, обе недостижимые, потому что видик стоил немыслимых двести долларов, когда зарплата была в пересчете 10–15 долларов, и к тому же ее задерживали, а кто работал на производстве, тому выдавали товаром. В нашем селе почти все работали на винзаводе, потому вино текло рекой, его меняли на яйца, пили по-черному. Причем вино было отличного качества, и это тема!

Его можно купить и перепродать в регионе, где винзаводов нет, или на что-то обменять и продать это что-то. А потом купить акции, которые раздавали работникам винзавода, на них потом будут выдавать на тот момент никому ненужные земельные паи.

И вот тут нужно не проморгать свой шанс. На акции порта лучше рот не разевать: там помимо теневого оборота и контрабанды — наркотрафик. Или если покупать, то не более одного процента, чтобы не привлекать внимание.

Меня охватил азарт, я уступил место за столом Борьке, пересел к Наташке, страдающей над литературой, хотел позвать ее поиграть в покер или дурака, но решил не отвлекать. Желудок взревел голодным зверем, и я отправился на кухню добывать пропитание.

Обычно мы ели все вместе, как и подобает в крепкой советской семье. Кто не пришел или опоздал, тот сам виноват. Если мы приходили в разное время, то обедали по очереди тем, что есть. А был обычно блевунчик, как мы его называли, — суп из сизых макарон и очень стремной тушенки, всем этим отцу выдали зарплату. Тушенку мама делила на два раза, а макароны, то есть рожки… Никогда не забуду, как мы вчетвером: мама, я, Наташка и Борис — все воскресенье выковыривали из них черных жучков. А потом оказалось, что они сами всплывают, если залить рожки водой. Странно, что мы вообще выжили на таком питании и не получили какой-нибудь рахит.

Мама сидела в кухне и смотрела в окно. На плите пыхтела скороварка, где, очевидно, томился заяц, добытый отцом на охоте. На обед всегда был условно съедобный суп или борщ, а на ужин, когда приходил отец, дичь с картошкой с нашего огорода, овощами по сезону или теми же макаронами зимой. Порядки, как в львином прайде, когда никто не имеет права прикоснуться к вкусному ужину, пока не насытится самец.

— Вспомнил наконец-то, что надо обедать? — спросила она с упреком, не глядя на меня.

Я ничего не ответил, налил блевунчика, через силу запихнул в себя несколько ложек, и тут пришел отец. Раньше времени явился, обычно он приходил после семи, а то и в восемь. Сейчас было полшестого. Мать вскочила, засуетилась, отставила скороварку, включила картошку для пюре.

Я тоже усиленно заработал ложкой, чтобы с отцом не пересечься и не поцапаться. Но он не спешил на кухню. Мурлыкая под нос, протопал в спальню и долго оттуда не выходил. Я успел поесть и вернуться в детскую, когда он наконец вышел, румяный и довольный, в спортивном костюме и с походным рюкзаком.

На охоту, что ли, собрался? Так сегодня понедельник, а охотничьи дни среда, пятница и выходные. Хотя он обычно говорил, что — на рыбалку, а приносил зайцев или фазанов — браконьерил.

— Я на рыбалку, — крикнул он матери.

Ну да, вот пожалуйста. Хотя если бы не браконьерил, мы бы вообще мяса не видели.

Дверь в прихожую не закрывалась, и я видел, как он украдкой сунул в рюкзак… флакон туалетной воды. Это еще что за номер? Будет привлекать запахом самку кабана? Или это у него суперубойный одеколон, который отпугивает комаров?

Или все гораздо проще: папаня наш, альфа, блин, самец, окучивает второй прайд? В детстве, увлеченный выживанием, я этого не замечал и радовался каждый раз, когда он уходил, потому что его отсутствие обещало спокойный вечер. Значит, семейство будет мирно залипать перед телеком, никто ни на кого не наорет, никто никого не отлупит, ну, может, мама поворчит немного.

Чтобы прояснить догадки, я подсел к Наташке, все так же страдающей над учебником, и прошептал:

— А что, у отца кто-то есть?

Она вскинула голову, хлопнула глазами недоуменно, потом поняла, о чем я, и махнула рукой.

— Анька Лялина, ментовка, помощница его. Все про них знают.

Вот теперь я вытаращил глаза. Вспомнил Лику Лялину, грудастую модницу из девятого класса, на которую заглядывался. И сумка у нее крутая, и юбка, и обувь не изношенная. Зажмурившись, я выругался так, что Борька, сидящий за столом, вскинул голову, и уши его чуть повернулись в нашу сторону.

— Выйдем, — снова предложил я, смекнув, что Борька все-таки не в курсе того, что его папа— ходок, и шестикласснику это знать незачем.

Наташка закатила глаза.

— Ну ты как вчера родился!

Но послушалась, вышла со мной на улицу.

Нет-нет, это не та реальность, что я помнил! Или все-таки… Да, и тогда были эти ночные загулы отца, иногда он пропадал по двое суток, говоря, что на дежурстве или охоте, а я не вникал. Нет его — и слава богу.

— Лика Лялина — ее дочь? — уточнил я.

— Типа да, — вздохнула Наташка. — И мать знает, но молчит, боится, что уйдет.

Я снова выругался. Нам — сизые макароны с жуками, чужой этой девке — модные шмоточки. Нам — подзатыльники и упреки, а там — «принцессочка ты моя».

— Валил бы уже к ним, — проворчал я, пнул камень.

Он чуть не пришиб кошака, крадущегося к мусорному баку. Вспомнился ночной крик мальчика из фильма «О чем говорят мужчины». Мне хотелось так же заорать.

— Мы тогда с голода подохнем, — вздохнула Наташка.

— Не подохнем. Вот посмотришь — не подохнем, — зло бросил я. — Мы без него так заживем, что все тебе завидовать будут.

Тем более, что жить ему осталось два года.

Когда его убили, я не плакал. Смотрел на его бледное лицо в гробу, знал, что должен скорбеть, но не мог выдавить ни слезинки. Угрызался чувством вины — у меня отца убили, надо ж хотеть покарать злодеев, но в сердце была гулкая пустота, а в разуме — мысль, что я должен исполнить его последнюю волю и стать военным. Так я откупался от совести, от вины за равнодушие.

— Ха. Ты знаешь, где зарыт клад? — с горечью в голосе спросила Наташка.

Я не удержался, постучал пальцем по своей макушке.

— Здесь. Клад зарыт здесь.