Глава 4 · Восьмой «Б»

Проснулся я раньше будильника, потому что встала мама и направилась на кухню готовить нам завтрак. Бедная Наташка, у нее ж хронический недосып! Хочешь не хочешь — вставай, будь то даже воскресенье. Я накрыл подушкой голову, но заснуть так и не смог. Новая реальность заиграла новыми красками, и под маской родительского равнодушия проступила перекошенная уродливая рожа.

Это извращение какое-то — подниматься чуть свет, чтобы собирать в школу здоровых лбов, которые сами могут себя обслужить! Но когда были детьми, мы воспринимали это как прямую родительскую обязанность.

Пока не отключили воду, я пошел в душ, хотя в подростковом возрасте максимум, что делал по утрам — чистил зубы и умывался, так меня приучили. Освежившись, посмотрел в зеркало на свое подбитое лицо. Пухлый пацан со взглядом матерого волка.

Сегодня мне предстоит встреча с единственным другом Ильей, с которым мы всю жизнь были не разлей вода. Кроме того, наверняка побитые гопники со дня на день придут выяснять отношения, и тут бы мне понадобился отцовский обрез и патроны с солью. Но обрез уехал типа на рыбалку. Вспомнилось, как мелкий Борька, не выговаривающий шипящие, сказал: «Папа на ыбалке поймал суку». Как же ты был прав, малыш!

Да и однокласснички мои — те еще красавцы. Забавно, но я даже немного волнуюсь. Мое отражение хищно оскалилось.

И ведь если буду утверждать, что в меня вселилась душа, скажем, маршала Жукова или Сталина, поверят ведь! И в дурку не упекут. Верят же во всяких Анастасий, Порфириев Ивановых и прочих Чумаков — время такое веселое. Зеленые человечки только начали похищать людей, «Секретные материалы на подходе», а кликуши превратились в уважаемых пророчиц.

Захотелось коньяка. Ха-ха, «Метаксы» подпольного розлива. Работа мне предстояла колоссальная. Итак, начнем!

В ванной меня сменила Наташа, я отправился в кухню, где мама замерла у плиты и посыпала омлет укропом. Вспомнилось, что яйца в поселке были своеобразной валютой, яйцами расплачивались за услуги, меняли на другую еду. Мама умела шить, и соседи из частных домов, которые держали кур и свиней, с ней расплачивались едой.

Глаза у мамы были красные, потому я придержал предложение больше нас в школу не собирать, сел за стол. Она потянулась к тарелке, положила мне кусок омлета, налила чай и поставила на стол.

— Спасибо, мамуля, — проговорил я, прикончил омлет и принялся мыть оставленную с вечера гору посуды.

Специальное средство было, видимо, в дефиците, и я справлялся содой. Мое усердие мама оценила по-своему. Когда из ванной пришла Наташка, кивнула на меня.

— Посмотри, какой Павлик молодец! Вот что, тебе трудно было помыть посуду с вечера? Ты так обнаглела, что и за собой не убираешь!

Эх, мама, ну что ты творишь!

Я скрипнул зубами и промолчал. Протер посуду полотенцем и поймал взгляд Наташи, полный осуждения. Теперь она будет думать, что я, как Борька, подлизываюсь, чтобы заслужить похвалу.

— Наташа предложила делать это по очереди, — сказал я, подчеркивая, кто именно молодец. — Сегодня просто я дежурный по кухне. Спасибо, мама, ты можешь идти спать, дальше мы справимся сами.

Вместо того, чтобы поблагодарить, она сухо кивнула. Придется долго и монотонно объяснять, но, естественно, не сейчас.

— Подождешь меня? — долетело в спину, когда я собрался выходить, я обернулся и кивнул Наташке.

Позорную дедову рубаху я надевать не стал. Натянул серую отцовскую футболку, что он бросил на стуле. Он растолстел (ну а шутки-ли на две семьи жить и в два горла жрать?) и больше ее не носил. Накинул ветровку спортивного костюма, натянул перешитые же дедовы брюки. Пугало огородное, картина маслом. Но ничего, сейчас все такие.

По лестнице мы сбегали вместе с сестрой. Наташка косилась с подозрением, а уже на улице сказала:

— Я не знаю, кто ты, откуда столько про нас знаешь, но ты точно не мой брат.

— Ты ошибаешься. Я твой брат и есть, — честно ответил я.

— Вот только не надо мне лапшу на уши вешать, а⁈ Ты говоришь по-другому, ходишь по-другому. Ты прямой теперь, а еще вчера с утра горбился. Ты как будто совсем взрослый!

— Ты правда хочешь знать правду? — спросил я, останавливаясь.

Она тоже остановилась и закивала, вцепившись в сумку. На ее лице читался страх.

— Меня зовут Павел Романович Мартынов, — отчеканил я.— Мне сорок шесть лет. В две тысячи двадцать пятом мы все умерли, потому что началась ядерная война. Я умер. Но моя душа вернулась в свое молодое тело. Вот так. Другой правды у меня для тебя нет.

— Гонишь? — жалобно спросила она.

— Есть более удобный вариант: мне надоело быть лохом, меня ударили по голове, там шарики зашли за ролики, и я изменился. Выбирай любой.

— Второй мне нравится больше, — сказала она и потопала к остановке. — Слушай, а у тебя билет на автобус есть? Дашь? Ты же их все равно склеиваешь, а не покупаешь.

Компостерами никто не пользовался. Билеты продавались у водителя, в каждом автобусе был контролер, гроза и враг всех зайцев, который те билетики надрывал. Чтобы сэкономить, я дома аккуратно их склеивал, нанося иглой тонкий слой клея. А на сэкономленные деньги покупал себе кассеты на рынке.

Я молча дал сестре парочку билетов. Она посмотрела через них на свет.

— Круто! Ты прям этот…

— Аферист-фальшивомонетчик.

До школы было ехать чуть больше километра — две остановки. Наташка экономила иначе: ходила в школу пешком, а на карманные деньги покупала сигареты.

На остановке кишели люди: и разновозрастные школьники, и взрослые, едущие на работу в город. Мы остановились на обочине, немного не доходя до скопления народа. Наташка усиленно думала, морщила лоб и наконец не выдержала.

— А со мной что там стало? Ну, в будущем? До того, как мы все умерли.

Правду я говорил не стал. Помня, как ей нравилось танцевать и какая она пластичная, я сказал:

— Осенью ты запишешься на танцы в город. Преуспеешь. Поступишь на физическую культуру в Краснодар, но работать учителем физкультуры не пойдешь, поедешь в Москву и откроешь свою школу танцев. Сначала будешь сама вести занятия, потом наймешь людей. Купишь себе иномарку…

— Прям иномарку? — радостно воскликнула она.

— Да. Но не сразу, конечно. Сразу тебе будет трудно, как и всем нам.

— Круто! Нет, все-таки мне первый вариант, про ядерную войну, больше нравится. А я на рынок идти хотела работать, ну, или в Турцию гонять. Или — устроиться в магазин на сыпучку.

— Почти все рынки закроют, — сказал я. — А в магазине будут работать только те, кто ничему не научился. И получать будут очень мало.

— Пфф, глупости. Придумал тоже — рынки закроют, — фыркнула она. Подумала немного и продолжила: — А Влад? Мы поженимся?

— Нет. Со временем ты его возненавидишь, потому что он… трус и предатель, — не удержался я.

— Иди ты! — обиделась Наташка. — Наплел тоже мне.

На остановку пришла ее подруга, Вичка Плечко, и Наташка убежала. Я остался один и ощутил ту самую неловкость, оставшуюся из детства: словно я чужой в стае, и как только это поймут, меня сожрут. Мой единственный друг Илья жил в пятиэтажке недалеко от школы, больше никто со мной, ментенышем, общаться не хотел, это не по понятиям.

Еще одна моя маленькая мечта из детства, помимо видика и своей комнаты, — день рождения, куда пришло много друзей. Мне хотелось, чтобы меня любили и со мной дружили. Мечту я воплотил, когда закончил школу, в детстве же мой день рождения отмечали дома, и к нам приходил Илья, но надолго не задерживался.

Мне казалось, что со мной все сразу начнут дружить, если у меня появится видик или что-то ценное и крутое. Теперь же понимаю, что то самое, ценное, — внутри.

Приехал автобус, собравший пассажиров на конечной, и, вопреки обычаю, я не забился вперед, к старухам и женщинам, а пошел на гармошку, где обычно толклись хулиганы, которых я избегал.

Сейчас никого из них не было, если не считать отмороженных семиклассников, которые лезть ко мне боялись.

Возле клуба, в центре поселка, автобус набился под завязку, и я переместился ближе к выходу, думая о том, что было бы неплохо прихватить с собой хотя бы кухонный нож — вдруг после школы меня будут поджидать гопники? Ничего, я не прежний пугливый подросток. Чаще всего люди чувствуют силу и опасаются связываться, если велика вероятность огрести.

И вот я стою возле двери автобуса, возвышаясь над мелкотой, теснящейся на ступеньках. Смотрю на проплывающие мимо дома и заборы, и меня наполняет чувство нереальности происходящего.

И вот остановка «Школа». Автобус пустеет, мы выходим разношерстным роем. Со всех сторон к школе тянутся ученики, как муравьи — в муравейник, тащат в портфелях домашние задания.

В общем потоке я направился к знакомому трехэтажному зданию, вертя головой и выхватывая из толпы смутно знакомые лица. Пока никого опасного. Кучкуются старшеклассники в курилке за школой. Носится мелочь, кидает друг в друга грязную тряпку:

— Сиф!

— Тоха сифа!

Сверкая труселями, маленькие девочки скачут в резиночки. Семиклассницы сгрудились у ступеней и что-то рассматривают — они уже взрослые для детских забав.

Форму отменили несколько лет назад, и все одеты кто во что горазд. Идет непримиримая борьба с женскими штанами: дежурные на входе во главе с физичкой не пускают в школу нашу Натку Попову, потому что на ней белые брюки.

— А вы стулья замените, они все колготки порвали, — огрызнулась она. — У меня колготок больше нет, а без них попа мерзнет!

— В черных брюках можно, — уперлась физюля.

— А они не высохли, — парировала Натка. — Воду-то отключили днем! Стираем-то мы вечером!

Чем закончится перепалка, я слушать не стал, поздоровался со всеми, просочился в школу и чуть ли не уперся в Лику Лялину, со скучающим видом опершуюся о подоконник под общешкольным расписанием. Напротив стоял стенд, куда крепились объявления, стенгазета и плакаты о вреде курения.

У Лики явно нет недостатка в колготках. Белая блузочка — не перешитая, а современная, кожаная сумка и юбка-варенка, которая ей, наверное, жмет в пятой точке. И туфельки. Новенькие лаковые туфельки. Я невольно посмотрел на свои стоптанные кроссовки, у которых из всех щелей торчал обувной клей. И в школу я в них хожу, и на физкультуру. Наташкины шузы мать вообще вручную подшивала, и их в дождь носить нельзя, сразу воду набирают.

Не удержавшись, я подошел к Лике и сказал:

— Привет, Анжела.

Она мгновенно отлипла от подоконника, одернула юбку, вытянулась в струнку и вытаращилась на меня, не зная, что сказать.

— Отец ночью был у вас? — спросил я холодно, наблюдая, как ее лицо покрывается красными пятнами. — Вижу: у вас.

И понятно, что девочка ни при чем, не она ведь с моим отцом спит, но как же трудно себя сдерживать! Вот чем наша Наташка ее хуже?

— Передай матери, что я заскочу на днях.

Я улыбнулся и переместился к расписанию, чтобы посмотреть, в каком кабинете урок у нашего восьмого «Б». Черт, не написаны номера кабинетов, а где и когда проходят занятия, я не помню, мы кочевали по разным кабинетам, и иногда, например, биология проходила там, где должны вести химию. Придется караулить одноклассников и идти следом за ними.

Лялина думала, что я не ухожу, потому что ее преследую и мыслю недоброе, потому быстренько ретировалась в туалет. Интересно, что она матери расскажет и расскажет ли? Может, вообще моему отцу нажалуется. Если роман с ее матерью длится долго, значит, они нашли взаимопонимание, ведь забитой Ликуша не выглядит.

А вот и Желткова в замызганной блузке с маминого плеча и длинной черной юбке. Она старалась не носить брюк, потому что вечно стриженную из-за вшей ее часто принимали за мальчика. Вспомнилась тема по литературе про Желткова и Шеину. Сегодня Любке предстоит пережить кучу насмешек.

— Привет! — помахал я ей, и она оторопела, кокетливо пригладила ежик серых волос.

— Мартынов, — констатировала она.

— Он самый. Ты извини за тот прикол — был слегка не в себе.

— А-а-а, — протянула она, похоже, разочарованно и направилась к лестнице, я потопал за ней.

Возле кабинета русского языка, что находился в самом конце коридора, уже роились наши. Желткова устроилась в уголке, не рискуя подходить к Семеняк и Барановой — альфе и бэте женской части нашего класса. Завидев ее, Яна Баранова сказала:

— Люба! Ты читала повесть про своего предка Желткова?

Лидеры мужского коллектива, Петька Райко и Санек Кабанов, громко заржали, Любка покраснела. Эти двое не были гопотой. Отец Райко работал мясником при СССР, неплохо поднялся и сейчас держал сеть хлебных ларьков, ездил на настоящей иномарке, аж «Опеле-вектра», который для него пригнал из Германии папаша Санька.

— Что ты скажешь за трагическую жизнь своего предка, — карикатурно всхлипывая, проблеял Санек.

— Он не мой предок! — Реплика Любки вызвала приступ смеха всех собравшихся, Симоняк так вообще сложилась.

Люба не блистала умом и не могла достойно ответить. Наверное, если проверить IQ этой несчастной девочки, он вряд ли будет выше девяносто. Отсмеявшись, Юлька перевела на меня взгляд — новую жертву нашла. Девчонки и не знают, что в их королевстве назревает дворцовый переворот.

— Мартынов, а ты что скажешь про Желткову? Вчера ты предлагал ей себе отдаться.

Все опять грянули смехом. Подошедший Илья опешил, глядя то на меня, то на них.

— Не согласилась, — отшутился я под хохот одноклассников, сделав скорбное лицо.

— Да кто тебе даст! — констатировала Яна Баранова.

Тот я, наверное, сгорел бы от стыда и день школу прогуливал, пока все забудут его позор. Этот я был поматерее Барановой и поопытнее.

— У тебя не возьму. Боюсь самок богомола, — парировал я, наблюдая, как Янка краснеет.

Парни же, включая Илью, снова захохотали.

— Что вы ржете! Не смешно, — проворчала она.

— Раз смеются, значит, смешно, — припечатал я, — не все же тебе надо всеми потешаться.

Она попыталась убить меня взглядом. Распускать руки было выше ее достоинства.

Илья подождал, пока представление закончится, пожал протянутую руку и спросил вполголоса:

— Пашка, а правда, что ты Зяму с Русей отлупил?

Все смолкли, включая подошедшего низкорослого Рамиля Меликова, замерли, не веря своим ушам.

— Уже вся школа знает? — Ответь я утвердительно, это воспринялось бы хвастовством.

— А почему самка богомола? — не в тему спросил наш мажорик Петя Райко.

— Потому что вдвое крупнее самца, после совокупления она теряет силы и стремится сожрать того, кто ее радовал мгновенье назад.

Баранова была на голову выше остальных, гордилась своим ростом и взрослостью.

— Ты об этом пожалеешь…— прошипела она, но смолкла, потому что пришла учительница — молодая миловидная женщина, белокожая и светловолосая, но луноликая и с раскосыми глазами. Как симпатичная китаянка-альбиноска.

Поздоровалась с нами кивком, отперла дверь и, пока мы рассаживались по партам, раскладывала на столе пособия.

Элитными считались парты у окна, кроме первых двух. Эти козырные места занимали Санек с Петей и Янка с Юлей. Позади них сидел вечный двоечник Игорь Заславский. Мы с Илюхой сидели за второй партой ряда, что у двери — чтобы случайно от сильных не прилетело. Перед нами расположились Аня Ниженко и замкнутая и драчливая Сашка Гайчук по прозвищу Гаечка. С Гаечкой у нее было столько же общего, как у росомахи и суриката.

Я разглядывал одноклассников, будто видел впервые. Если разобраться, то так и было — глазами взрослого я на них не смотрел. Не сказать чтобы в прошлом я был жертвой, но местную элитку опасался.

Илья толкнул меня в бок и прошептал:

— Сегодня ко мне подходил Чума. Велел передать, что тебе хана.

И тут-то я остолбенел. Минуту назад мне казалось, что я знаю прошлое, теперь же вдруг понял, что со вчерашнего дня, с того самого избиения гопников, началась совсем другая история, и теперь никто не знает, что меня ждет. И неизвестно, как сложится Наташина жизнь, если она меня послушает и не сбежит ночью на свидание.

От моего действия, как круги по воде, побежали волны по реальности, и я осознал, что отныне будущее не предопределено.

— Эй, ты чего? — спросил Илья.

— Вах, баюс-баюс, — сказал я, хотя думал, что гопники, конечно, — не снайпер и не ядерный взрыв, но башку мне они вполне могут проломить, потому надо бы обзавестись кастетом, а еще лучше — битой. Хотя меня с ней в школу не пустят.

— Это серьезно! Чума был зол, — добавил Илья. — Я думал, он меня прибьет.

— Будем решать проблемы по мере поступления…

Меня оборвал звонок на урок. Ученики встали, приветствуя Веру Ивановну, она с нами поздоровалась, и все загремели стульями, рассаживаясь по местам.

Урок строился привычно: опрос, ответы у доски, новый материал. На прошлом уроке, где я не был, но присутствовал прежний Павлик, мы разбирали вводные слова и междометья.

К доске пошел вечно не готовый Игорь Заславский, который ничего не учил, но присутствовал на уроках и не особо мешал, за что получал честно высиженный трояк по всем предметам. Слушать его бэканье было скучно, и я принялся листать учебник — старенький, потертый, кирпичного цвета, с черным орнаментом.

До меня им владели четверо учеников. Кто-то вписывал пропущенные буквы в задания, причем неверно. Кто-то писал на полях глупости. Кто-то украшал их фаллосами. Я изучал внутрикнижное творчество и думал о том, что это сродни наскальной живописи: мало смысла и эстетики, зато сколько экспрессии и энергии! Взять хотя бы вот этого пучеглазого панка. «Панки Хой».

После Заславского Вера Ивановна вызвала Баранову, которая быстренько все рассказала и написала, получила заслуженную пятерку и вернулась на место, всем своим видом демонстрируя превосходство. Она училась на «отлично» до девятого класса. В девятом англичанка поставила ей четверку в году, и она возненавидела Илью, у которого по всем предметам были пятерки, и даже попыталась организовать травлю — считала его заучманом и подлизой, хотя это вообще не про него. В будущем он видел себя офицером, много читал про белогвардейцев, и для него слово «честь» не было пустым звуком.

Спрятавшись за спиной Сашки Гайчук, то есть Гаечки, я нарисовал в учебнике ручкой ядерный взрыв, а ниже написал: «25. 07. 2025. No future».

Потом была перемена, и дети затроллили Желткову. Она попыталась сбежать с урока, но Заславский держал дверь, а Кабанов с нашим извечным хохмачом Дэном Памфиловым за руки тащили ее за парту в среднем ряду, где Любка всегда сидела одна.

— Здесь мы наблюдаем трагедию маленького серого человека, — декламировал Петька Райко, покачивая тощей ногой в настоящей фирменной кроссовке. — После того, как отправила мне письмо с признанием в любви, надеюсь, наша Желткова с жизнью не расстанется.

Любка вырывалась, но силы были неравны. Я поглядывал на учительницу, но она делала вид, что не замечает безобразия — молодая и пугливая, боялась настроить против себя лидеров класса. В предыдущей реальности этого эпизода не было. Или я его просто не помнил, потому что над Желтковой издевались постоянно, и это казалось мне нормальным.

В этой я ничего терпеть не намерен. В том числе — отвратительные зрелища, а по отвратительности оно было, как если бы живодеры издевались над котенком. Потому я поднялся, громко и многоэтажно выматерился. Это было так неожиданно, что парни отпустили Желткову. Все, в том числе учительница, посмотрели на меня. Любка, рыдая, выбежала за дверь.

— Вера Ивановна, а Мартынов матерится! — пожаловалась Баранова.

Вера Ивановна подвисла, не зная, что делать: вроде как меня надо наказать, но я пресек травлю Желтковой, и это как бы умножает мою провинность на ноль. К тому же учительница симпатизировала нам с Илюхой.

— На фига вы это делаете? — спросил я у одноклассников.

— Точно влюбился, — заключила Семеняк.

— Вам нравится, как она плачет? — обратился я к парням. — Мне — нет. Не переношу женские слезы. Объясните мне, зачем вы мучаете человека? Это смешно? Нет. Вы показываете, что сильнее и круче нее? Так все это и без того знают.

Думал, нападки продолжатся, и придется отбиваться, но нет. То ли до них и правда что-то дошло, то ли во мне сейчас что-то было такое, что говорило: не связывайтесь с этим ненормальным. Мой единственный друг Илья пожал мою руку и шепнул:

— Правильно. А я побоялся, — добавил он с сожалением.

Подумалось, что мне не нужен этот цирк с конями. Не собираюсь с ними еще три года штаны просиживать. Оставшиеся бы семь дней дотерпеть.

На литературе Вера Ивановна вызвала меня — в классе захихикали. Я кратко пересказал содержание — как это было принято. Причем за сорок с копейками лет я здорово прокачал красноречие, и одноклассники слушали меня, разинув рты. Потом я пустился в рассуждения, что было бы, если бы княгиня ответила Желткову, незаметно вовлек в диалог Веру Ивановну, подключил Санька Кабанова — мол, хотелось бы ему жениться на княгине. Обратился с тем же вопросом к мажористому Райко, и понеслась жара!

Девчонки все как одна голосили, что да, было бы счастье, потому что — любовь же! Настоящая! Парни склонялись к тому, что есть люди, которые готовы отдать почку, хоть она реципиенту и не нужна, ему бы смелость. Или сердце. Или мозг.

Я перестал быть даже дирижером, разгорелся жаркий гендерный спор, который вышел на новый виток. Учительница глазам поверить не могла, как оказывается, зацепило произведение учеников! Она, наверное, такого никогда раньше не видела у себя на уроке.

В общем, двоечники были мне благодарны, что на них не хватило времени, а я получил жирную пятерку в дневнике и благодарность на три строчки. Ну все, теперь меня точно на олимпиаду зашлют.

— Круто ты урок провел! — оценил Илюха мой креатив на большой перемене. — Долго готовился?

— Особо не готовился, как-то само получилось, — пожал плечами я.

Большая перемена создавалась для того, чтобы ученики перекусили в столовой, но при тотальном безденежье это могли себе позволить разве что два наших мажора, остальные ели то, что взяли из дома. Причем если достать яблоко, сразу налетит стая саранчи с криком: «Дай кусить».

Мы вышли из кабинета последними, если не считать дежурных, вытирающих с доски. Илья достал два бутерброда с сыром, один протянул мне. В нашем доме сыра отродясь не водилось, а колбаса бывала лишь по праздникам. Родители Ильи, люди интеллигентные и небедные, догадывались об этом, потому всегда давали Илье перекус на двоих, чтобы он подкармливал меня.

— И все-таки опасно ты себя ведешь, — сказал Илья. — Гопники этого не забудут.

— Посмотрим, — ответил я. — Илюха, пообещай не лезть, если будет замес. Это моя война.

— Не буду обещать. Потому что ты за меня все время подписываешься.

Вспомнились наши последние минуты, как я тащил его на себе, хотя мог бы дать стрекоча. Илья поступил бы так же. Так уж у нас повелось с самых младших классов: держаться друг за друга. Как еще выжить ментенышу и профессорскому сыну? Нам бы на единоборства походить, желательно — на самбо, но в нашей деревне не было ничего такого. Тренерам платили копейки, и большинство ушло торпедами в банды. Зато имелась музыкальная школа. Музыканты в бандах не нужны.

— Давай качаться, — предложил я.

— Так нет качалок. Даже гандбол закрыли. Так я бы с радостью, ты же знаешь.

— А мы — на площадке. Перчатки боксерские у отца есть, он меня кое-чему научил.

Про «научил» я, конечно же, соврал. Он меня научил снаряжать гильзы и отливать дробь. Единоборства — память прошлой жизни. Но перчатки действительно были, и я уверен, что отец мне их отдаст, радуясь, что сын-тюфяк становится мужиком.

— Круто! — просиял Илюха. — Когда начнем?

— Да хоть сегодня после физры.

Прозвенел звонок, и мы побежали на химию на третий этаж и обнаружили в классе вестника апокалипсиса.

На задней парте наблюдался Синцов, черная метка нашего класса, прогульщик, курильщик и нюхатель клея. Он являлся раз-два в месяц, сидел на двух-трех уроках на задней парте и исчезал. Иногда вставал и, демонстративно зевая, уходил прямо посреди урока. Сегодня черную метку получил, похоже, я, потому что Синцов весь урок сверлил взглядом мой затылок.

Наверное, это должно было меня деморализовать и запугать, но я даже вызвался к доске и получил пятерку, к удивлению химички, все красиво и связно рассказав. Людмила Федоровна, наша химичка, была замечательным человеком, но не могла донести материал, потому химию не понимали, а зубрили. Похоже, после моего выступления кое-кто и понял.

И вот прозвенел звонок. Синцов сразу подорвался, подошел к моей парте. Илюха напрягся, я откинулся на спинку стула. Синцов склонился надо мной и дохнул в лицо чем-то едким, химическим.

— Хана тебе, поросеночек! — Он осклабился, демонстрируя черные зубы.

Я изобразил растерянность и страх, захлопал ресницами, словно собрался заплакать.

— А что я сделал?

Вот теперь Синцов отвесил челюсть. Действительно ведь, разве такой, как я, мог обезвредить двух гопников, которые к тому же старше?

— Ты родился, — прошипел он.

— Ну, извини, — развел руками я. — Я больше не буду.

Девчонки на первой парте прыснули и сложились.

— Тебе хана, понял?

В зарождающийся конфликт вмешалась химичка:

— Синцов! А ну вон из класса!

Людмила Федоровна умела сделать зверское лицо, потому ее боялись. Синцов направился к двери, указав на меня пальцем.

— Я же говорил, — вздохнул Илья. — У них один за всех и все за одного.

К нам повернулась Гаечка и уверила:

— Я все слышала. Он тебе угрожал. Хочешь, схожу к директору? Ну задолбали же!

Я мотнул головой.

— Спасибо, Саша, разберусь.

Спасало, что мой класс оказался на удивление приличным для этих мест. Ни одной девчонки, промышляющей на трассе, разве что Фадеева, но она тихая, из гопников — только Синцов, и тот на уроки не ходит.

— Пойдем? — Илья поднялся. — Похоже, тренировка сегодня отменяется. Не хватало, чтобы нас на площадке отловили, они там все время толкутся.