Глава 23 · Десять нудных дней

В свете последних событий все, что раньше казалось бестолковым, заиграло новыми красками. В прошлой жизни я старался отмотать время до знакового события, проживал этот отрезок кое-как, теперь же такое отношение ко времени казалось преступным. Каждую минуту я старался обратить в пользу.

Знаковое событие — разговор с тетушкой и поездка в Москву. Как раз в садах поспела черешня, на подходе смородина и вишня. С клубникой я опоздал. Если возить, то только раннюю, в средней полосе уже скоро начнется своя.

Десять дней до экзаменов я проводил с пользой и удовольствием: рыбалка, море, тренировки, сборы в подвале нашим тесным кругом. Я научил детей играть в мафию, и игра их полностью захватила, сдружила и сплотила. Гаечка и Наташка напрочь забыли о разногласиях. Рамиль перестал бояться шагу ступить без спроса, он наконец почувствовал себя частью коллектива

Наташа с Ильей на рыбалку со мной теперь шли с неохотой, зато как азартно замирали под слова ведущего: «Город засыпает. Просыпается мафия».

Продавая рыбу, я накопил десять долларов, а на остальные деньги покупал еду домой.

Бабушка чуть ли не за руку отвела мать в суд, чтобы та подала на развод. Мать после этого ходила мрачнее тучи, но постепенно остыла и перестала на нас шипеть. Чтобы поддержать ее, мы с Наташкой каждый вечер организовывали семейный ужин, где говорили по душам: сперва только мы, дети, но вскоре и мама начала участвовать. В той жизни такое не только не практиковалось, но и осуждалось: родитель должен быть непререкаемым авторитетом, чтобы ребенок трепетал и не смел ослушаться.

Вот только во время откровений все мамины разговоры сводились к тому, что жизнь — это боль, и будет только хуже, кому она нужна, такая старая и страшная. Поначалу мы ей искренне сопереживали, но, как выяснилось, мама — манипулятор тот еще, и нытье — вампиризм чистой воды. Потому вскоре реагировать на ее жалобы перестал даже Борис.

Русский мы с Наташей написали на пятерки, осталось мне сдать геометрию, Наташе — географию.

И вот наступило одиннадцатое июня. Я надел черные брюки — еще дедовы, подшитые матерью, и обнаружил, что они спадают, а если затянуть ремень, то топорщатся. Из зеркала на меня смотрел беспризорник послевоенной Одессы, только что не лысый. Завершала картину пожелтевшая от времени советская рубашка, подаренная бабушкой. Она оказалась самой свежей их всех, но родом была из шестидесятых. Как кожа стариков приобретает горчичный оттенок, так и эта рубашка.

В таком виде я и отправился на экзамен.

Два дня перед ним мы собирались в подвале, с утра до вечера писали шпаргалки, учили билеты, их было двадцать восемь, на три больше, чем учеников в 8 «Б». Двадцать шестым числился Синцов, но после того, как я ему навалял, он не появлялся.

Гаечка прикрепила шпаргалки к внутреннему краю юбки. Димоны распихали по карманам. Илья засунул в туфли. Рамиль сделал гармошку на резинке и закрепил в рукаве.

Наташка написала подсказки ручкой на бедрах, остальное свернула в трубочки и спрятала за широкий пояс. Обращение со шпаргалками — отдельный вид искусства, ведь одно дело написать, а другое — воспользоваться, когда готовится несколько человек, и все на виду.

Математичка Инна Николаевна, наша толстозадая Годзилла, превосходившая ростом даже великаншу Янку Баранову, четко заявила, что, если поймает кого со шпаргалкой, — сразу двойка и пересдача.

Для Ильи это был вызов. Он, конечно, все выучил, но шпаргалки сделал для уверенности и дабы доказать всем, что Инка его не поймает. Боря даже ставки принял — по сто рублей. Все почти единогласно поставили на Илью. Только Борис пошел против коллектива, желая поднять шестьсот рублей.

И вот день экзамена. Одноклассники пришли немного раньше и тряслись под дверью. Заславский ходил за Барановой и канючил, чтобы она ему помогла, но жаждущих помощи набралась целая туча, а в классе можно было находиться только шестерым: один отвечает у доски, пятеро готовятся.

Баранова собрал вокруг себя кучку прихлебателей и что-то объясняла. Кто-то лихорадочно учил, кто-то ходил из угла в угол. Любка Желткова грустила в сторонке — она, как обычно, ничего не выучила, и рассчитывала пойти отвечать последней в надежде, что Инка что-нибудь подскажет и нарисует трояк из жалости.

Сейчас явится математичка… Ага, вон она идет, и пол вздрагивает при каждом шаге. Удивительно, но Инна Николаевна выйдет замуж за ученика, блондина киношной внешности, который ее на семь лет младше и по которому сохнет Натка Попова. Муж нашей класснухи, Елены Ивановны, будет на одиннадцать лет ее младше. Елена Ивановна — женщина яркая, но гулять он будет безбожно, в то время как блондин, уж не помню, как его звали, — нет, хоть девки на него вешались гроздьями.

— Здрасьте! — проговорили все и вытянулись по стойке смирно.

У Инны Николаевны всегда был такой вид, словно она спешила на переговоры как минимум в консульство. Потому она лишь рассеянно кивнула, повернулась к нам гигантской кормой, открывая дверь, и исчезла в кабинете.

Я представил, как она достает билеты и, перемешав, раскладывает их по столу — нетороплив и чисто механически.

А вот одноклассники под дверью тряслись не механически. Кто-то был уверен, что сдаст, хотя и половины вопросов не проштудировал, кто-то уповал на удачу, кто-то мандражировал, потому что не выучил каких-то два вопроса и боится, что именно они достанутся.

И ведь экзамены не выпускные, а переводные, то есть как большая контрольная: сдашь плохо — можешь в августе на пересдачу напроситься. Думается, придумали эту нервотрепку для учеников типа меня: тех, кто год сачковал, а тут хочешь не хочешь придется учить, чтобы не ударить в грязь лицом.

Мне было интересно испытать себя. В той жизни я по этому экзамену получил пятерку, мне достались окружности и что-то еще. Интересно, тот же билет вытяну?

Никогда не понимал, зачем дрожать под дверью, бросаться на отстрелявшегося экзаменуемого с вопросом, какой у него билет. «О-о-о, мой любимый! Это единственное, что я знал хорошо». Расстройство одно. Потому я всегда шел сдавать в первой шестерке, и сегодня я, Илья, Гаечка, Димоны и Рамиль решили сделать так же и под дверью ждали на низком старте. Против такой очередности никто не возражал, даже Баранова. Видимо, расчет был, что если они придут попозже, учительница устанет, перестанет пасти, и легче будет списать.

Наконец прозвенел звонок, но дверь отворилась не сразу. Инна Николаевна собой не будет, если немного нас не помаринует. Наконец она высунула голову — встрепанную, с неопрятной дулькой на макушке.

— Первые шесть человек, заходим!

Мы сразу же и ввалились, Рамиль потянулся к белым листкам, разложенным на учительском столе.

— По одному! — возмутилась учительница. — Меликов, берешь билет, говоришь мне номер, садишься на первый ряд, один за парту. Потом следующий.

Рамиль, словно экстрасенс, выискивающий самый легкий билет, провел ладонями над листками, накрыл один, второй, взял третий из середины.

— Ну? — учительница требовательно на него посмотрела, и он произнес обреченно:

— Билет номер двадцать шесть. Определение о…

— Задания зачитывать не надо. — Учительница принялась записывать, что досталось Рамилю. — Присаживайся. Следующий.

Я взял первый билет с краю, сказал:

— Билет номер пять. — И уселся, изучая задания.

Определение подобных треугольников. Теорема об отношении площадей подобных треугольников. Второе задание: Трапеция. Определение, виды. И задачка, когда нужно вычислить площадь ромба при известных угле и стороне. Ерунда! И совсем не то, что в прошлой жизни.

Последней билет тянула Гаечка. Когда она заняла последнюю свободную парту на ряду у окна, я развернулся вполоборота, прочел растерянность на лице Рамила и Димона Минаева, посмотрел на Инну Николаевну, рыщущую взглядом по партам.

— Мартынов, чего вертишься? — грозно спросила она. — Не готов?

— Отчего же, — улыбнулся я. — Готов.

— Почему не пишешь?

— А я сразу готов ответить. Экзамен же устный? Устный. Вот у доски и расскажу, и задачку решу.

Инна Николаевна не поверила, вскинула брови. Как это так, весь год с тройки на четверку перебивался — и вдруг решил блеснуть эрудицией.

— Можно? — Я встал.

Сейчас выйду, устрою шоу, она отвлечется, и друзья воспользуются шпаргалками.

— Ну, давай.

Я начал рассказ, рисуя на доске фигуры, специально в них тыкал, чтобы Инка смотрела, писал неразборчиво, а сам поглядывал, как все лихорадочно списывают. Учительница для приличия тоже поворачивалась, но друзья успевали спрятать шпаргалки.

Пришла очередь задачи, я зачитал условие, рассказал правило и какими формулами воспользуюсь, решил ее и торжествующе улыбнулся.

— Вот что ты целый год делал? — восторженно проговорила она.

— Зрел, зрел и созрел, — отшутился я. — Хотите еще задачу решу, посложнее?

Гаечка прыснула, покосилась на учительницу.

— Не надо. Это однозначно пять! Удивил, Мартынов, удивил. Иди, пусть следующий заходит. Только с доски вытри.

Я вытер, а она двинулась вдоль ряда — шпаргалки проверять. Зависла над Рамилем, как вражеский беспилотник, заглянула ему в листок. Я показал друзьям скрещенные пальцы и вышел из кабинета, уступая дорогу Барановой.

— Ну че? — спросила она, и все меня обступили.

— Подобные треугольники, отчитался я. Трапеции.

Баранова поморщилась.

— Ну и дрянь. А че так быстро-то? Со шпорой запалили? — В ее голосе послышалось торжество.

— Да нет. Отстрелялся. Пять. Тема-то дерьмо, а задача легкая. Удачи, Яна.

— Да пошел ты! — расстроилась моему успеху она.

— Злая ты, — улыбнулся я, — но все равно удачи.

Я встал у окна дожидаться остальных. Через минут семь вышел красный Илья, показал пятерню и похвастался:

— Все скатал! А она запалила и прям давай меня обыскивать! — Одноклассники повернули головы и навострили уши. — Покажи, говорит, руку! А я до того шпору — на жвачку — и под стол! Ха! Я выиграл!

— А наши что? — поинтересовался я.

— Пишут. Вроде все нормально, мы же вместе учили.

Я ощутил пристальное внимание, огляделся и заметил, что Желткова на меня пялится, чуть ли язык не вывалив. Илья тоже это просек, захихикал и обратился к ней:

— Люба, а ты выучила что-нибудь?

— Я учила! — гордо сказала она и пригладила ежик волос.

— А шпоры писала?

— Писала! — Она задрала юбку, показывая пришпиленные к подолу бумажки.

Юлька Семеняк закрыла рукой лицо и отвернулась. Девчонки захихикали.

— Молодец, — похвалил я, и на ее щеках вспыхнули алые пятна, она заулыбалась и потупилась.

— Выше, выше юбку задирай, — запоздало посоветовала Натка Попова, и грянул смех, Желткова приобрела цвет переспевшего помидора.

В этот момент из класса вырвалась Гаечка, ее обступили девчонки, судя по радости на лице — у нее тоже «отлично».

Чабанов получил пятерку, Минаев и Меликов по четверке.

Кто-то в подвале ширку варит, а мы, вот, грызем бетон науки, Инну Николаевну удивляем.

Никому не нравилось учиться, потому что учителя в нашей школе рассказывали очень нудно. Одна историчка была интересная, но она у нас не вела. Гораздо позже я осознал, что математические задачки — это все равно что головоломки или кроссворд, когда некоторые буквы открыты. А физика — так вообще целая вселенная, а не школьное нудное «прямо пропорционально и обратно пропорционально», которое для шестикласскника, как непонятное заклинание, которое тупо нужно заучить.

— Ну че, отмечать? — просиял Рамиль и распахнул сумку, откуда выглядывала бутылка водки.

Мы переглянулись.

— Уговор помнишь? — строго сказал я. — Никакого бухла, курева или чего похуже.

— Да никто не узнает! — Он подмигнул.

— Я за вас поручился и слово дал. Если хочешь, вон, иди с Каюком бухать. Нам такого не надо.

— Да! — буркнул Чабанов, я продолжил:

— Иначе чем мы будем отличаться от всего днища, что вокруг? Натаха моя, вон, курить перестала.

Перспектива быть особенными очень нравилась подросткам, сам таким был. Все дымят я — никогда и ни за что, все бухают и ходят девок клеить на дискач, я дома сижу — это дело не для избранных. Рамиль вроде расстроился, но настаивать не стал, грустно добавил:

— У меня колбаса есть копченая…

Илья воскликнул:

— Колбаска — это другое дело!

Мы побежали в подвал. Это была уже совсем не та пыльная замусоренная помойка, куда мы спускались в самый первый раз. Помимо дивана, тут появилась раскладушка, два самодельных табурета, которые Димоны сделали на трудах. Вместо татами — три видавших виды полосатых матраса. Но главное — стены! На одной Боря нарисовал Шреддера в два человеческих роста, тянущего вперед кулак, увенчанный шипами. Краски были нам не по карману, и каждый приволок, что было. Получился Шреддер черно-сине-серебрянкой крашеный, но вполне узнаваемый. На заднем плане раскинулось, конечно же, измерение Икс и маячили Рокстеди с Бибопом. Другую стену украшала надпись «Металлика», а на плакате Борис нарисовал бородатого байкера в рогатом шлеме и на мотоцикле. А еще каждый из нас расписался на кирпичах.

Минут через двадцать в дверь затарабанили, и Илья рванул открывать. Донесся топот, словно сюда бежало стадо бегемотов.

Но это была всего-навсего Наташка. Сестра остановилась в коридоре, исполнила условно-эротический танец и растопырился пятерню.

— А-ха-ха, я Америку открывала. Южную. У меня пятерка, а у Лялиной трояк, а у Лялиной трояк! Овца тупая, бэ-э-э, бэ-э-э!

Вот теперь понятна причина Наташкиного рвения: она папаше пытается доказать, что лучше падчерицы, но ему-то все равно. Наверное.

— Так что, у нас с Лялиной война? — усмехнулась Гаечка и потерла руки.

— Мочи сисястых! — воскликнула разошедшаяся сестра.

— Ты бы пожалела ее, — сказал я, пытаясь напустить в голос трагизма, — потому что папаша на ней теперь злость срывать будет.

— Не-на-ви-жу! — воскликнула Наташка, указала пальцем на Гаечку. — И ты ненавидь.

— Ладно, — пожала плечами она.

На месте Лялиной я бы сменил школу. Урезонивать Наташку бесполезно, к благоразумию взывать — тоже. Уж очень отец постарался отравить ее душу ненавистью.

Водку Рамиль больше не предлагал. Колбасы, на которую все так рассчитывали, оказался жалкий огрызок, и каждому досталось по два кусочка. Но голод никого не погнал домой.

— Давайте в мафию! — предложил Рамиль.

— А и давайте, — поддержал его я. — Жаль Борьки нет, чем больше народу, тем лучше.

Каждый раз, когда мы играли, будто бы получался провал во времени. Так же и в этот раз. Хоп! — и уже пять вечера, а значит, мать пришла с работы, и настала пора предъявить пятерки и принять пахлаву медовую. То есть похвалу, как мы условились еще в мае: я сдаю экзамены на «отлично» — она хвалит. Но возникали сомнения, что она выполнит обещание, потому что в последнее время мама всем своим видом показывала, как ей в тягость жизнь, и лучше бы сдохнуть.

Ну нет так нет. Может, хоть немного за нас порадуется.

Дома нам навстречу выбежал Борька, спросил:

— Ну как?

— По пятерику! — Наташка аккуратно сняла модные импортные кроссовки, подаренные бабушкой, и рванула в кухню — хлопнул холодильник, загремела посуда.

Борис все так же смотрел выжидающе.

— «Отлично» у меня и у нее, — объяснил я и вдруг понял, что он жаждал получить пятьсот рублей и его больше интересовало, сумел ли Илья списать. — Ты проиграл. Возвращай деньги.

На его лице отпечаталась вся скорбь еврейского народа, он тяжело вздохнул, и я не удержался.

— Нехорошо радоваться неудаче товарищей. Кстати, как там мама? Она должна нас с Наташей торжественно похвалить.

Борис вздохнул и кивнул назад, в сторону спальни.

— Закрылась, ревет. Не будет она вас хвалить.

— А что случилось? — спросил я, предполагая, что вряд ли что-то серьезное.

Борис пожал плечами.

— Пришла с работы с опухшим лицом, закрылась и час не вылезает.

— Разберемся.

Разувшись, я направился в зал, постучал в спальню, но мне никто не ответил. Я потарабанил настойчивее. Шевельнулось дурное предчувствие, сжали горло невидимы пальцы.

— Ма-ам?

Когда я собрался вламываться, мне ответил протяжный всхлип. Фу-у-ух! Живая, уже хорошо.

— Можно войти? — Я толкнул дверь и скользнул в комнату.

Мама сидела на кровати, закрыв лицо и раскачиваясь из стороны в сторону. Похоже, ее психическое состояние ухудшилось, как бы она не скатилась в депрессию! Не в хандру, которую трепетные девы ошибочно называют модным словом, а в декомпенсированное клиническое состояние, когда гормоны радости то ли не выделяются, то ли организм их не видит, и у человека все силы уходят на борьбу с желанием умереть. Тут только психиатр поможет.

Я уселся рядом, осторожно положил руку ей на плечо и доложил:

— Мы с Наташей сдали экзамены на пятерки.

Отреагировала мама неожиданно: обняла, повисла на мне и завыла. Ее трясло, руки сводило судорогами. Я прижал маму к себе, понимая, что это не манипуляция, а пора вызывать бригаду санитаров, а то она еще в окно выйдет.

Немного успокоившись, но продолжая дрожать, она запричитала:

— Господи, прости, уныние — грех, я больше не буду. Я жить хочу. Как же сильно, оказывается, хочется жить! Клянусь, не буду, не буду, не буду!

— Что случилось? — Я встряхнул ее.

Она внезапно успокоилась, посмотрела обреченно, обеими руками погладила меня по голове, по лицу, будто прощаясь.

— Взрослый какой. Вы ж без меня не пропадаете, да? Бабушка поможет. Только к мачехе не ходите!

Или все-таки она немного повредилась рассудком?

— Да что такое⁈ — Я вскочил, стряхивая ее руки.

— Я проходила медосмотр… Анемия. Малокровие то есть. Стали искать… Нашли… — она всхлипнула, — о…опухоль щитовидной железы. Подозрение на рак. Завтра еду в онкодиспансер.

— Ничего у тебя нет страшного, — успокоил ее я, хотел добавить, что у нее обычные спящие кисты, но вовремя вспомнил, что в этой реальности никто о них еще не знает.

— А откуда анемия? Все совпадает, Павлик, — сказала она обреченно.

— Мам, мы едим что попало, недополучаем витамины и микроэлементы. К тому же у нас был хронический стресс. Нет у тебя никакого рака, не выдумывай глупости!

Уверенность в моем голосе немного ее успокоила, хотя сам я начал сомневаться в своих словах. В той реальности Вичка Плечко не умирала. У Каюка не возникало мысли завязать с веществами. Отец не уходил к Лялиным. В этом мире все по-другому. Но я-то тут меньше месяца, неужели за это время у мамы успел развиться рак?

Меня передернуло от мысли, что из-за меня что-то там в мироздания нарушилось, и мама теперь может умереть. Я снова сел, обнял ее и принялся успокаивать:

— Все будет хорошо. Вот завтра я поеду с тобой, ты сдашь анализ или что там делают…

— Биопсию.

— Вот! Возьмут у тебя биопсию, и ты убедишься, что все в порядке. А потом мы поедем к бабушке, и ты наконец сможешь радоваться жизни. — Я чуть встряхнул ее, как маленького ребенка, бьющегося в истерике. — Ну, посмотри на меня.

И она посмотрела, смахнула слезы и попыталась улыбнуться, а я вдруг понял, какая же она на самом деле маленькая и беспомощная.

— Все будет хо-ро-шо, обещаю. Ты что-нибудь ела? Идем ужинать.

А вот теперь она меня обняла по доброй воле, с теплотой и благодарностью, прижала крепко-крепко и сказала:

— Какие же вы у меня молодцы!

Можно считать, что наш майский уговор выполнен. А мне почему-то казалось, что паника преждевременна, и впереди нас ждет только хорошее

Друзья! Первая книга закончена.

Наградите автора лайком и донатом: https://author.today/work/300411

Продолжение будет в декабре 2024 г.