Глава 8 · Закинул старик невод

День закончился, как и вчера: я так набил пятерками дневник, что еле сумку поднял.

Последними были два урока труда, которые велись в отдельно стоящем одноэтажном здании, разделенном на мужскую и женскую половины. Вел дисциплину директор и учил нас производственной магии: как кучу досок превратить в табурет. Благо станков, пусть и допотопных, в кабинете было предостаточно. Мужчина должен уметь забивать гвозди и чинить кран, и это правильно. Девочек на их половине учили шить, готовить и вязать.

Какое безобразие, полное гендерное неравенство и дискриминация!

— Ну что, будет сегодня тренировка? — спросил Илья, потирая руки.

— Каждый день! — с готовностью ответил я, отмечая, что тело после вчерашнего не разваливается, а приятно ноет, все-таки физкультура три раза в неделю, пусть и плохонькая — это благо.

К нам подошла Любка Желткова — с ярко-красными губами, румянами на щеках, как у матрешки, в короткой кривенькой юбке, из-под которой торчали по-мальчишечьи угловатые коленки.

— Вы домой? — спросила она, кокетливо приглаживая серый ежик волос.

Похоже, предложение мне отдаться не прошло бесследно для ее психики. Стайка одноклассниц остановилась, хихикая и наблюдая за нами.

— Нет, Люба. Мы — тренироваться. А ты — домой учить стих, — сказал я тоном строгого учителя. — Потому что, если ты его не выучишь, тебе поставят двойку в году. Ты меня поняла?

Я смотрел на нее неотрывно. Очень хотелось, чтобы она меня услышала. Вера Ивановна пообещала исправить ей двойку в году на тройку, если она выучит и расскажет любой стих из школьной программы, но он не должен быть короче двенадцати строк. Люба как-то обмякла под моим взглядом, глаза затуманились.

— Поняла? — повторил я с нажимом. — Пойдешь и выучишь!

Она кивнула, развернулась и молча зашагала прочь.

Удивительно, как меняется взгляд на многие вещи с возрастом! Взять школу — это ж золотое время, когда знания раздают бесплатно! Пользуйся, развивайся, прокачивайся! Но нет, мы все это принимали за насилие над нашей свободой и старались отлынивать. Более других предметов мы презирали физкультуру, особенно — девчонки, которым сама физиология помогала по неделе косить каждый месяц. Теперь я понимаю почему: наш учитель, Виктор Аркадьевич, ни черта не понимал в предмете, ни нагрузку нормальную не давал, ни играть не позволял, а урок заканчивал, вместо расслабления или подвижных игр, кроссом. Идешь потом на математику красный, потный и воняешь, как скунс.

Мы с Ильей прошли в спортзал, рассчитывая, что урок у старшеклассников будет на свежем воздухе, но там занималась вторая смена, потому, переодевшись в туалете, направились на площадку.

— Покувыркаться на матах сегодня не получится, будем прокачивать физуху, — говорил я на ходу. — Лучший тренажер — собственное тело.

— А приемы? — спросил Илья с досадой.

— Чтобы применять их эффективно, нужна физподготовка. Если ты слаб, они тебе не помогут. А мы слабы, особенно я.

Площадку и турники оккупировал одиннадцатый класс, осталась свободной лишь дальняя ее часть, где друг напротив друга стояли футбольные ворота, туда мы и направились

— Сегодня будет круговая. По этой методике тренируются серьезные бойцы. Сразу говорю: мы сдохнем, но так надо. На физре мы никогда такого не делали.

Мы остановились. Зябко поводя плечами, Илья уставился на старшеклассников. Им не было до нас никакого дела, а вот физрук поглядывал с интересом.

— Начнем с простого, — сказал я, — побежали!

Илья был выше, но я бежал первым — в спокойном темпе, за пределы школьного двора к футбольному стадиону. По стадиону и обратно. Дыхание чуть сбилось, выделился пот — хорошо. С газона гоняли, потому мы вернулись на площадку, встали друг напротив друга.

— Смысл тренировки — сложнейшие упражнения, которые делаются на пределе возможностей тридцать секунд. Потом тридцать перерыв. Пятнадцать минут удовлетворяют, как час в спортзале. — Я вспомнил модного Титомира и процитировал: — Йоу, посмотри на меня, делай, как я, делай, как я! Первое упражнение простое, показываю.

— Планка. Отжаться. Подняться прыжком — руки вверх. Повтори.

Убедившись, что Илья все делает правильно, я скомандовал начало круговой. Ручки задрожали на десятом отжимании, в то время как в свои сорок шесть я мог так отжаться раз пятьдесят, а то и больше.

— Перерыв, — хрипнул я, упершись руками в бедра.

Ну я и рахит! Илья справился куда лучше.

— Теперь — бег на месте, коленями достать рук. Вперед и быстро!

И тут я сдох к концу. Ничего. Крепиться. Держаться! Вдарим пионерским упорством по немощи! Терпение и труд все перетрут!

— Присесть надо вот так, чтобы коленки не торчали вперед, — поправил я Илью. — И выпрыгнуть максимально высоко — руки вверх! Потом— три подхода по кругу: отжимания, бег, выпрыгивания.

Третий подход мы делали кое-как, пыхтя и роняя пот на асфальт. Справившись, встали на четвереньки, разгибать колени было лень.

— Зверство! — В интонациях Ильи читалось восхищение.

Потом были различные упражнения в упорах, выпрыгивания и выпады «для извращенцев», а вкопанную в землю покрышку мы использовали, чтобы качать пресс и спину на весу. Казалось, прошла вечность, мы взмокли так, что хоть выжимай футболку.

— Хватит! — взмолился Илья.

— Пожалуй, — согласился я, не слыша свой голос, заглушаемый пульсацией крови в висках.

— Что это вы тут делаете?

Я аж вздрогнул — физрук подкрался незаметно.

— Тренируем выносливость, — прохрипел я, пить хотелось так, что, наверное, буду воду хлестать прямо из крана. — Упражнения на рывок. Хороши в боксе и ММА.

Аркадьич шевельнул бровями.

— Где ты этого нахватался?

— Отец научил, — соврал я.

— Что могу сказать, молодцы!

Физрук показал «класс» и удалился. Мы с Ильей на трясущихся ногах потопали домой.

— Физра вообще ерунда, — сделал вывод Илья. — Детские нагрузки. И на футбол я хожу вратарем — тоже детсад. Вот это — тема! Так я еще не убивался.

— Мы минут двадцать работали. А в идеале — сорок секунд напряга на двадцать отдыха, и не менее получаса без остановки. Месяца через три и мы так сможем. Как раз к сентябрю. Блин, я мокрый! Помыться бы.

— Давай ко мне! — предложил Илья. — У меня накопительный бак, и вода постоянно.

— А и пойдем! — с радостью согласился я.

— Предки не запилят?

— Пусть попробуют. Долой тиранию! Свободу угнетаемому классу школьников!

Илья покосился с подозрением и сказал:

— Странно от тебя такое слышать. Тебя ж отец убьет.

— Пусть он Аню с Анжелочкой убивает.

Илья округлил глаза.

— Это кто?

— Любовница и ее дочь, — проворчал я. — Лялины же. Наташка в драных обносках ходит, а эта — модница и принцесса.

— А-а-а.

Некоторое время мы шли молча. Молчание нарушил Илюха:

— А давай быстро все сделаем и вечером поедем на мол? Ставрида пошла! Клюет пачками на голый крючок! — Его глаза заблестели. — Одному как-то не очень рыбачить.

— У меня и снастей-то нет, — вздохнул я.

— Я свою удочку тебе дам. А самодуров у меня море, вчера весь вечер плел.

Правильно замотивированные, мы управились за два часа, а английский доучивали в автобусе — том самом желтом «икарусе» с гармошкой, пыльном и воняющем соляркой. Вечером в город он шел полупустым, зато набивался на обратном пути: возвращались домой рабочие заводов и сотрудники порта. Если улов будет скудным, на обратном пути заскочу к Лялиным.

Удочки были разборные, бамбуковые, уже и забыл, что такие бывают, а катушки дребезжащие, как поломанная шарманка. Без катушек никак: если ставрида стоит на глубине, заброс надо делать метров на пятьдесят.

Черт, я на морской рыбалке лет двадцать не был! Мной овладел азарт предвкушения, и к набережной мы рванули наперегонки, забыв об усталости.

Вырулили на просторную площадь возле морвокзала, где народ продавал с пола всякую всячину, и ринулись к молу. Я не выдержал, остановился, разглядывая любимый город: все те же сизые горы, вся та же бетонная набережная и вечно рокочущий порт, куда заходят огромные сухогрузы и танкеры. А вот крейсера, который стал символом города, еще нет, да я и не застал его, уехал учиться. Только сейчас понял, как же тосковал по этому месту, как же мне его не хватало!

— Ты чего? — Илюха потянул меня за рукав.

Я помотал головой. Ощущение было, будто сквозь меня прорастает прошлое, меняет ощущения, краски делает ярче. Аж сердце зачастило.

— Побежали, — сказал я, и мы рванули дальше, поглядывая на людей с удочками и пакетами, идущими с мола.

Мол, хоть и был под километр в длину, залепили рыбаки, причем рыба ловилась даже у тех, кто стоял ближе к набережной, но нам казалось, что чем дальше стать, тем она будет жирнее.

— Ты глянь, полные подвесы! — восторженно бормотал Илюха. — А-а-а, давай скорее! Вот это клев, а-а-а!

— Давай тут, — я кивнул на пустое пространство на моле, мы залезли на возвышенность, Илюха протянул мне самодур, пока собирал удочки.

— Зацени!

На подвесе было семь крючков, к каждому крепилось белое перо и пара красных бисеринок. Получалась маленькая рыбка.

— Офигеть. Это ты сам делал⁈ — восхитился я, рассматривая шедевр. — Научи, сенсей!

— Ага, — с гордостью кивнул Илья, — сам, мама научила, она у нас еще тот рыбак! Это крутые подвесы, на них клюет, даже когда ни у кого не ловится. Только не утопи! Не давай грузику опуститься на дно, там он может зацепиться за камни.

Грузики были самодельные, примерно по двадцать-тридцать граммов.

Собрав удочки и прицепив подвесы, Илюха сказал:

— Учись, пока я живой!

Отвел удочку за спину, сделал мах. Тр-р-р — начала раскручиваться катушка. Груз упал в воду метрах в тридцати от берега. Ставриду я ловить умел, повторил его движения и сделал заброс чуть правее. Илья дернул удочку и как заревет:

— Есть! Уже есть! Прикинь, с первого заброса! — Он начал сматывать катушку. — О-о-о, полная!

У меня леска прекратила разматываться. Значит, либо груз на дне, либо на крючки села рыба. Я повел удилищем в сторону, ощутил, как затрепыхалась добыча.

— Е-е-е! И у меня!

Подводя рыбу к берегу, Илья прокомментировал:

— Ты гля, какие кабаны! Кабановы, ха-ха-ха! Тунцы.

— Или бублик, — остудил его пыл я.

Бубликом мы называли рыбу, которая закрутилась в леске кольцом. За счет сопротивления казалось, что на крючке трактор.

Ставрида шла крупная, с ладонь, такое бывало нечасто. Илья вытащил три рыбешки, я — четыре. Положил в ведро и поспешил снова сделать заброс. И опять вытащил четыре рыбки.

Так мы развлекались часа два, наполнили ведро и большой пакет, рыба все не иссякала, азарт не давал остановиться, хотя ветер пронизывал до костей и околевшие руки не слушались.

Когда наконец нашли в себе силы остановиться, поняли, что надергали килограммов десять. Нет, скорее даже больше.

— Мы еще предыдущий улов не съели. — Илья почесал голову.

— Давай продадим? Сколько она стоит?

— Ну, рублей триста-четыреста на рынке. А так…

— Давай пустим по двести. Должны разобрать, у детей всегда хорошо берут, жалеют.

Илья покосился с недоверием, поджал губы.

— Где тут движняковый магазин? — продолжал раскручивать бизнес-план я. — Или давай на остановку пойдем, там народ точно будет.

— А не прогонят?

— Прогонят — уйдем. Айда!

Я тащил пакет, Илья — ведро и не верил в успех авантюры. А мне было интересно освоить профессию торгаша. Ельцин разрешил торговать всем и везде, почему бы этим не воспользоваться?

— Ты просто рядом стой с удочками, я сам все сделаю, — успокоил я Илью.

На остановке толпился народ. Я поставил на землю ведро и проорал:

— Кому рыбку? Рыбка свеженькая, только крякала!

Единственная проблема — насыпать было не во что, ведь целлофановые пакеты в дефиците. Люди, ожидающие свой транспорт, повернули головы, и я продолжил:

— Покупайте рыбку! Только наловили! Коплю на гитару!

— И почем? — поинтересовалась худая женщина в сером свитере.

— Так двести, но первому покупателю сто пятьдесят! Берите, не пожалеете. — Я вытащил рыбку. — Хотите попробовать?

Она засмеялась.

— С удовольствием купила бы. Но денег нет.

Да, «денег нет»— это главная проблема. Но уж двести рублей — невеликая сумма, когда хлеб стоит сто, а проезд в автобусе — десять. Странное ценообразование.

Толстая бабка взяла одну ставриду, крутила ее по-всякому, в жабры заглядывала, так и хотелось и ей предложить попробовать.

— Свежая, — проговорила она с разочарованием и полезла в сумку, набрала пригоршню монетами. — Полкилограммчика. Я — первый покупатель, значит, семьдесят пять рубчиков. И сама поем, и кошечек порадую. Только куда насыпать?

— Минуту!

Оставив Илью слушать про распрекрасных пять кошек, я метнулся к газетному киоску, заглянул в окошко — оторвавшись от вязания, на меня посмотрела сухонькая старушка.

— Извините, пожалуйста, а не найдется ли у вас ненужной упаковочной бумаги? Мы тут с другом рыбу продаем, а фасовать не во что.

— Ой, молодец, бойкий какой! — просияла старушка и спряталась под прилавком. — Сейчас! — донеслось оттуда.

Не прошло и минуты, как передо мной лежала куча плотной упаковочной бумаги, в которой приходила пресса.

— А можешь и мне рыбки? — старушка подмигнула. — У тебя ж ставрида?

Я вернул ей улыбку.

— Вы тоже… бойкая!

Возле напуганного Ильи уже собралась очередь. Я быстренько соорудил кульки, куда принялся насыпать рыбу, благо ориентировался, что больше килограмма, что меньше.

— Парень, а вдруг тут меньше? — возмутился лысый дед, весь в бородавках.

— Возьмите, вот, Илью, и магазине взвесьте, — парировал я, — только чур перевес вернуть!

— Да больше тут, — встала на нашу защиту полная женщина, взвешивая руками кулек. — Кило двести минимум. Я продавец, на сыпучке работала.

В итоге к восьми вечера мы продали десять больших кульков и семь полукилограммовых и заработали по тысяче триста. Триста я попытался вернуть Илье — за аренду снастей, но он не взял. К тому же осталось килограмма по два ставриды — будет что дома предъявить, да и подспорье это неполохое, когда есть особо нечего.

— Я богат, — улыбнулся Илья, пересчитывая деньги, — блин, это ж дневная зарплата! Если каждый день рыбачить, можно на джинсы заработать.

— Не заработаешь, — мотнул головой я, — потому что инфляция. Доллары надо сразу же покупать, тогда— да.

— Инфляция?

— Когда все дорожает, а деньги обесцениваются, и так пару лет будет. Вот мы с тобой по два доллара на лицо заработали. Ну, может, три, не знаю, какой сейчас курс… О, а вот и наш автобус!

Толпа внесла нас в салон и прижала к впереди стоящим.

— За карманами следи, — шепнул я, помня, что в девяностые процветали карманники, меня как-то в троллейбусе обчистили, правда, это было в Москве. Да и тянули все, стоило отвернуться, вплоть до того, что белье с веревок снимали и выносили со дворов алюминиевые тазы.

Сегодня визит к Лялиным отменяется: я устал, продрог и пропах рыбой. Да и не факт, что отец уже у нас дома.

— Леонид Эдуардович может помочь с обменом рублей на баксы? — спросил я, вспомнил, что просьба не по адресу, и поправил себя: — Я сам с ним поговорю.

Простившись со мной, Илья вышел вместе с большей частью народа, я поехал дальше и только перед домом вспомнил, что я же мелкий, мне нужно отпрашиваться у родителей, а я ушел в самололку. Выругался. Ничего, поорут-поорут и успокоятся. Про деньги ничего не скажу — отберут и отложат на покупку телевизора, и они в августе сгорят. Или мать еду купит и отцу скормит, который все добытое несет любовнице.

Я вошел п подъезд, поднялся на второй этаж, сунул ключ в замочную скважину, открыл дверь и переступил порог и замер, приготовившись отбиваться. Ща начнется.

Борька с Наташей вытянули шеи, высунулись из детской. Отворилась дверь, и из кухни вышел отец. Я разглядел силуэт матери на заднем плане.

— Явился? — спросил он. — И где ты шарахался все это время?

Я поставил пакет с рыбой на пол. Определил сумку на тумбу возле зеркала, вскинул голову, посмотрел отцу в глаза и ответил:

— Сперва я получил пятерки по всем предметам. Потом мы с Ильей потренировались, и он позвал меня на ставриду. Вон она, в пакете. Мы с ним сделали уроки и поехали на мол в город. Я понимаю, что должен был предупредить маму, но если бы поехал домой, то ничего не успел бы. Осознаю свою вину, готов все выходные с утра до ночи отработать на даче.

Отец прищурился, его глаза налились кровью.

— Ты мне тут условия не ставь! Я из тебя дурь живо выбью!

— Я обговариваю оптимальное выгодное всем решение. Что изменят побои? Почему ты считаешь, что…

— Ах ты ж!

Он ринулся ко мне, замахнулся. Я выставил блок, схватил его за руку, вывернул ее и повалил родителя подсечкой. Отпрыгнул к двери и, выставляя перед собой табурет, прорычал:

— Больше ты меня не ударишь. Ни меня, ни Борьку с Наташей. Нас не за что бить. Мы у тебя — нормальные.

— Ах ты сучонок неблагодарный, да я всю дурь из тебя…

— Анжелочку ты тоже бьешь? — прошипел я. — Или только нас можно, потому что мешаем тебе жить счастливо?

Отец так охренел, что замер на четвереньках, а я выскользнул за дверь, прихватив сумку, и рванул в ночь. Отбежал немного и засел в кустах сирени, откуда просматривалось окно нашей кухни. Я ведь не просто отца уронил, я его авторитет уронил. Что сейчас там происходит?

Он изобьет мать за то, что плохо нас воспитала? Отыграется на Борьке и Наташке? Скорее его надо к Лялиным сплавлять, а то или он меня убьет раньше гопников, или я его. Скорее первое, все-таки он сильнее, сейчас у меня получилось отбиться за счет неожиданности.

Это все в планах, а пока что делать? Ночевать под кустом? Так околею. К Илюхе податься? Так папаня может к ним заявиться меня добывать. Нет, бегство — не дело. Когда отец остынет, я вызову его на разговор. Огребу значит огребу.

Вот только случится это точно не сегодня.