Глава 9 · Стоп-гоп

Зевнув, я покинул укрытие и отправился прочь от дома, все больше склоняясь к тому, что родители Илюхи меня не прогонят. Прошлый я устыдился бы к нему идти, нынешний же понимал, что нет ничего постыдного в том, чтобы попроситься на ночлег к другу.

Темнота была — глаз выколи, лишь на перекрестке возле пустыря трещал фонарь, давая нервный мигающий свет. Зато на небо высыпали звезды, и отчетливо был виден Млечный путь. Когда я подошел поближе к фонарю, понял, что мерцание — из-за роя насекомых. Единственный источник света в округе собрал всю живность, и огромные жуки-олени бились о лампочку, падали и снова взлетали. Бабочек и мошек, кружащихся вверху, был звенящий рой. Ожегшись, они падали, усеивали асфальт, где пировали жабы.

Засмотревшись на них, заслушавшись лягушек, что голосили в речке, протекающей неподалеку, я не сразу заметил силуэты Зямы и Руси, выплывшие из темноты.

«Твою мать», — пронеслось в голове, и тут реальность запикселилась, как в прошлый раз, когда меня чуть не сбил автобус.

Видел я, как через мутное стекло. Но заметил, как Зяма примирительно поднял руки.

— Не ссы, малой, — будто сквозь вату донесся его искаженный голос. — Мы чисто побазарить.

Пока Зяма меня отвлекал, Русин силуэт боком начал заходить за спину — я это больше чувствовал, чем видел. Смещаясь в сторону, я положил руку на пояс и принялся вытягивать ремень, потому что никаких палок и даже крупных камней поблизости не было. Жест не остался незамеченным.

— Ты чо сразу штаны спускаешь? — полушутя спросил Зяма. — Мы не по тем делам, мы это, не будем тебя…

Я выхватил-таки ремень, сместился в сторону, ударил Зяму бляхой, целя в лицо, но силуэт отшатнулся, а я не смог рассмотреть, попал ли. Гопник взвыл. Значит, все-таки попал!

Да что ж меня так плющит-то?

Я потряс головой, надеясь, что зрение вернется, но все перед глазами так и плыло. Попытался ударить Русю, но тот, издав победный клич, нырнул под удар и бросился на меня. Налетел, обнял, сбил с ног, и мы покатились по асфальту.

Будь я один, быстренько оседлал бы его и взял на болевой, но вокруг нас скакал Зяма и пытался меня пнуть, так что оказываться наверху нельзя, иначе он ударит по затылку, как в прошлый раз. Надо что-то делать, но что? Вскоре Зяма сообразил, что ремень— оружие, и ухватился за него. Я отпускать его не планировал, но сил в этом теле было мало. Благо противник меня превосходил разве что возрастом.

— По башке его! — хрипел Руся, пытавшийся дотянуться до моего горла. Я прижал его к себе, захватил его башку — гопник затрепыхался — но собственная голова оказалась открытой, и Зяма со всей дури пнул меня в висок.

В ушах зазвенело, как при контузии, руки ослабли. Руся вскочил. Я попытался защитить голову, но не успел — Зяма пнул во второй раз, и перед глазами потемнело.

Прежде, чем меня вырубило, в сгущающейся черноте возникла картинка: асфальт под фонарем, усыпанный бабочками и мошками. «Как моль, — промелькнула мысль, и следом пришла вторая: — Деньги!»

Темнело не стремительно, а медленно, как когда на старом телеке подкручивают кнопку яркости. Женский крик резанул по ушам и скальпелем вскрыл пиксельную реальность, она уступила место обычной. Но чернота все сгущалась, и вскоре я вырубился.

Очнулся я от яркого света, попытался защитить рукой глаза, но кто-то прижал ее к твердой поверхности.

— Лежи, не дергайся.

Кто это говорит? Не Зяма и не Руся — голос сильный, взрослый.

Надо мной склонился мужчина в белом халате, с фонариком, направленным в лицо. Потолок был низкий и, судя по тому, как меня тряхнуло, находился я в «скорой». От тряски разболелась голова и начало подташнивать.

— Сумка! — воскликнул я, вспомнив про деньги.

Эта несчастная тысяча казалась мне великими состоянием, ее было жальче, чем себя.

Медик протянул мне сумку, я сунул руку в боковой карман: все на месте! Потом ощупал голову, нашел огромную шишку над ухом, поморщился, посмотрел на пальцы, но крови не обнаружил.

— Тебе повезло, что мимо проходила женщина и спугнула грабителей, — сказал медик и продолжил: — Сейчас мы поедем в больницу, тебе сделают снимок, потом позвонят твоим родителям. Как тебя зовут?

Вот только отца мне сейчас не хватало!

— Не помню, — растерянно прошептал я.

Медик кивнул, ему не показалось странным, что сумку я помню, а собственное имя — нет.

— Где ты живешь?

Я снова пожал плечами. Пусть родители подумают, что я заночевал у друга. Так они не будут переживать и хотя бы выспятся, а я спокойно проведу ночь: мой мозг уже и так сотрясенный, не надо ему быть еще и вынесенным. Утром, когда немного отойду и буду готов выслушать отцовские упреки и мамины причитания, и вспомню свое имя.

Поскольку я несовершеннолетний, отец займется поисками хулиганов, быстро их найдет, им впаяют максимум, и они погрохочут на малолетку. Это прекрасно: проблема будет решена.

Но все узнают, что я не сам разрулил проблему, а пожаловался папеньке, и он мне помог, подписался. Район у нас специфический, нормальных людей тут мало, гопота в основном, черти, которые живут типа по понятиям, но сами весьма условно представляют, как это. Но даже они знают, что с ментами сотрудничать — западло, а значит, сын мента уже родился козленочком.

Впрочем, плевать. Мне с гопотой дел не делать. Устранят двух отморозков — и слава богу, не буду ходить и оглядываться.

В больничке меня сразу же отвезли на рентген — как инвалида, на каталке. Внутричерепной гематомы не нашли и положили в коридоре на раскладушке, потому что отделение детское, и, если посреди ночи селить меня в палату, проснутся другие дети.

Спать не получалось: болела голова, кружилась, тошнило. Хорошо не поужинал, а то заблевал бы коридор. От больничного запаха тошнило еще больше, крашеные в голубое облупленные стены вызывали уныние, а развешанные вдалеке рисованные от руки плакаты напоминали, что это не современная московская больница, а провинциальная на выселках, да еще и девяностые на дворе.

Мимо прошла медсестра с пустой капельницей, и я обратился к ней:

— Девушка, извините, а меня лечить будут? А то голова болит — сил нет. Сотрясение у меня.

Медсестра обернулась: было ей лет тридцать пять, но лицо серое изможденное, глаза тусклые, осветленные волосы сальные, с черными корнями. Для меня она тетенька, потому что мне нынешнему в матери годится.

— Лечить меня будут? — спросил я.

— Будут, — кивнул она, — когда твои родители придут.

Дело было не в родительском разрешении на вмешательство. Скорее всего, больница снабжалась только бинтами, ватой, физраствором и пенициллином, а лекарства покупали сами больные. Шприцы были стальные многоразовые, с тупыми иглами, которые могли искривиться в заднице. Хорошо, что не вижу их. Или плохо. Увидев такое орудие пыток, организм должен самоисцелиться от всех болезней. А вот капельница была одноразовая, современная. Вспомнилось, как, угодив в больничку с пневмонией в восемь лет, я пытался сплести чертика из трубочек, ведь кололи меня много, но получился перекошенный уродец, а научить плетению было некому, отец только отмахнулся и попросил не приставать с глупостями.

— У меня есть триста рублей, — сказал я, достал из сумки сотенные. — Вколите мне что-нибудь от головы и для мозгов. Пожалуйста!

Это была самая настоящая взятка. Ха! С почином меня! В той реальности я не давал на лапу принципиально.

В этой медикам задерживали зарплату, выгоняли их на несколько месяцев за свой счет, и особенно страдали медсестры и санитарки, я по матери знаю. Потому что благодарили пациенты обычно врача. А те с младшим и средним персоналом редко делились. Разве что когда кофе совсем уж поганый или от конфет уже слипается. Помню, мама жаловалась отцу, что ей на приеме в благодарность за уколы, которые она ходила делать домой, бабуля принесла ведро яблок, а терапевт тупо себе их забрал.

Воровато оглядевшись, медсестра подошла и взяла деньги. Моя внутренняя жаба упала и забилась в конвульсиях. Я тронул женщину за руку.

— Баралгин, корвалола, как для двух взрослых, там фенобарбитал в составе, пирацетам. Последний лучше инъекционно, и ампулу, пожалуйста, — мне, а то знаю я вас.

Помнится, в то проклятое время находились ушлые медсестры, которые кололи больным пустой физраствор, а лекарства, которое те приносили, продавали на стороне. Все это, конечно, с согласия заведующих отделением.

— Ну ты наглый! — усмехнулась она. — Наверное, в мед поступать надумал? Не иди. Семь лет каторжной учебы и копеечная зарплата на выходу. Разве что если на хирурга или венеролога, но это стоит пять штук баксов.

Я присвистнул. Столько стоили две квартиры в городе или очень крутой дом.

— И еще! — вспомнил я, — трубочки от капельницы дайте мне, пожалуйста.

Медсестра фыркнула:

— Тю. Ты все-таки ребенок, а я подумала — взрослый с синдромом карликовости.

Хотелось сказать, что имя мое — Тирион, но я смолчал, ведь «Песнь льда и пламени» еще не написана, и шутку она не оценит.

Вернулась женщина спустя пять минут с тем самым страшным шприцем в лотке, рюмкой, распространяющей запах корвалола, и таблетками. Запив корвалолом таблетки, я отвернулся к стене, закатив рукав. Медсестра перетянула руку жгутом, проткнула кожу, развязала жгут и ввела лекарство.

— Поворачивайся, трусишка! Настоящий мужик растет! Вот так придет качок: сам шкаф, вены, как шланги. Увидит шприц — и в обморок!

— Таким шприцем только эвтаназию делать, — проворчал я, взял из рук медсестры ампулу и устыдился того, что кто-то завтра недополучит свою дозу пирацетама.

Минут через десять головная боль поутихла, я закрыл глаза, отворачиваясь к стене. Медсестра сжалилась и погасила свет в коридоре, но и тот, что освещал сестринский пост, все равно просачивался сквозь сомкнутые веки. А еще просачивались кровожадные мысли о Зяме и Русе. Недооценил я отморозков! Очень надеялся, что их посадят. Если же все ограничится постановкой на учет, я отловлю их по одному, выбью зубы и мокну мордой в дерьмо. А потом — сломаю ноги. Когда кости срастутся, снова сломаю. И так, пока при виде меня они не начнут ссаться. Это ж какими гнидами надо быть, чтобы вдвоем — на одного мелкого пацана⁈

Только начало получаться заснуть, как сквозь сон я услышал стук в дверь отделения. Нецензурно бранясь, медсестра побежала разбираться, и из окошка, похожего на раздаточное, донесся голос моего отца:

— Мартынов Павел здесь?

— Не знаю никакого Павла…— Медсестра и правда не знала моего имени, потому что я его типа не помнил. — Говорите, пожалуйста, потише — дети спят.

— Я точно знаю, что он здесь. Что с ним?

— А-а-а, это наглый безымянный мальчик. — Она подошла к раскладушке, склонилась надо мной, имитирующим сон, потрясла. — Эй, тебя Павлом зовут?

— Ну, Павлик, — буркнул я, уже понимая, что молчание меня от отца не спасет, и перевернулся на спину. — Не впускайте его, пожалуйста.

Лицо женщины сделалось удивленно-скорбным.

— Так это он тебя?.. — Не сдержав сочувствия, она положила ладонь мне на лоб и заверила: — Костьми лягу, но не впущу.

Разубеждать ее я не стал.

Медсестра ушла к отцу. О чем они говорили, я не слышал, долетали только ее просьбы не стучать в дверь и слова, что с мальчиком все в порядке, а часы посещения больных — в обед. На шум из ординаторской выбежал заспанный дежурный врач, запахнул халат на бегу. Медсестра точно была на моей стороне, а этот козлобородый впустил отца, дав ему свой халат.

Закатив глаза, я выругался, с надеждой проводил взглядом удаляющегося медика. А вот медсестра встала неподалеку — проконтролировать, чтобы изверг снова меня бить не начал. Хотелось верить в адекватность родителя, в то, что он не станет прессовать травмированного ребенка, но я очень в ней сомневался и на всякий случай приготовился отражать нападки. Отец зыркнул на меня недобро, прошагал мимо, вернулся со стулом и уселся рядом с раскладушкой.

— Ну и чего ты добился? — спросил он с упреком. — Получил по башке?

— Ранения, полученные в бою, не позорны, — парировал я. — В отличие от… розог шерифа Ноттингемского.

Отец раздул ноздри. Прежде, чем он что-то скажет, я его попросил:

— Па, давай поговорим как мужик с мужиком…

— Да какой ты мужик, — скривился он. — Пока ты на моем иждивении, будь добр соблюдать мои правила.

Какие, к черту, правила⁈ Быть удобными и послушными функциями. Когда он приходит с работы, замирать и сливаться с фоном? Озвучивать свое негодование я не стал — ни к чему сейчас накалять.

Я одной рукой поднял свою школьную сумку.

— Сегодня я заработал тысячу триста рублей и сам оплатил свое лечение. И это только начало. Так что аргументы отклоняются, говорим как мужик с мужиком, или я не буду тебя слушать. Ты же растишь из меня настоящего мужчину — пожинай плоды.

Вместо того, чтобы разъяриться, отец хмыкнул, кивнул, ненадолго задумался.

— Хорошо. Если ты считаешь себя взрослым, с сегодняшнего дня ты имеешь право не спрашивать разрешения, чтобы куда-то пойти, можешь делать, что хочешь, — он сделал паузу, глаза его кровожадно блеснули, — но ты снимаешься с довольствия. То есть питаешься отдельно, сам себе покупаешь вещи. Уговор? Чтобы не пришлось тебя от стола гонять, я все равно узнаю.

Это было не по закону: родители обязаны закрывать базовые потребности несовершеннолетних детей — но меня вполне устраивало. Если не получится сбагрить его Лялиной, он перестанет мне мешать. А там встану на ноги и сам уйду.

— То есть мне можно возвращаться домой? — уточнил я. — И — никаких побоев?

Это я сказал чуть громче, для медсестры.

— Оплачиваешь двадцать процентов коммунальных услуг и питаешься отдельно.

Насколько я помню, вот эти еще советские кеды, что на мне, мать на что-то выменяла у соседки, сын которой из них вырос. Когда у меня были новые вещи, я и не припомню.

Он протянул руку, я с удовольствием ее пожал.

Ну слава богу, думал, будет хуже. Он, конечно, скотина та еще — это ж надо, собственного ребенка обречь на голод! Ладно я жук крученый, но обычный подросток не выкрутился бы, ушел из дома и подался во все тяжкие. Как это можно не понимать⁈

Скорее всего, отец уверен, что, поголодав и набегавшись, я приползу просить прощения. Ага, щаз! Теперь придется тянуть брата с сестрой, причем не просто содержать их, а показывать, как нужно жить, ведь семейная модель, что перед глазами, что говорится, must die. Да и папаше неплохо бы показать, как себя ведут мужики, а не козлота. Как содержат семью… Впрочем, это он умеет: Лялины не бедствуют.

— Кто это сделал? — спросил отец. — Землянский с Русаковым?

Я улыбнулся и промолчал.

— Завтра же снимаем побои, и я пишу заявление. Если откажешься снимать побои, я все равно возьму выписку у врача и напишу заявление как твой законный опекун.

— Так и сделай. Закрой их обоих и желательно отправь на малолетку. Пусть вкусят зоновской романтики.

Отец помолчал немного, комкая край простыни, вскинул голову.

— Матери не говори про Лялиных.

Хорошо хоть н стал отрицать, что у него любовница.

— Она знает, — не стал лгать я. — Но молчит, страдает и терпит. Все знают. Хреновый ты конспиролог.

Пусть привыкает к правде. Вон, покраснел, как помидор, аж раздуло его от ярости, а сделать ничего не может: он же хороший, а хорошие люди не бьют детей. При свидетелях. Я не удержался, потому что было жутко обидно за Наташку в обносках, и добил его:

— Интересно, чем Ликуша, чужая кровь, лучше твоей родной дочери, которая ходит в обносках и которую ты лупишь, как животное?

Ну вот, совсем как свекла стал. Психанул, сорвался с места. Ну и проваливай!

Медсестра, которая подслушивала в сторонке, показала мне «класс». Я отвернулся к стене и закрыл глаза. Мне совершенно не хотелось видеть родителей. А вот брата и сестру — вполне. Но больше всего моя душа желала, чтобы меня навестил Илюха.

Проснувшись рано утром, я почувствовал себя хорошо, «вспомнил» свои имя и адрес, сказал их дежурному врачу, сходил в туалет, и ни разу не затошнило. Поскольку в палату меня не переводили, я решил, что пора готовиться к выписке. Подождал, пока придет другая смена и они проведут пятиминутку, а во время обхода отловил женщину-врача и спросил:

— Я чувствую себя хорошо. Скажите, пожалуйста, а домой меня когда отпустят?

Она посмотрела на меня, как на говорящего кота.

— Тебя должны забрать родители.

— А если я с ними поссорился, и они не придут?

Отвечать она не стала. Посчитала, что, когда меня выпишут — не мое щенячье дело.

Что отец ко мне не придет, то понятно, но мама… Она же мать, у нее, по идее, за свое чадо должна болеть душа. Но если он ей велит сидеть дома, она послушается. Надо ж сопляку указать его место.

Ближе к обеду начался ад, и мне казалось, что моя многострадальная голова лопнет, как переспевший арбуз: дети устали сидеть по палатам и начали резвиться. Медсестру, которая меня вчера защищала, сменила истеричная тетенька с глазами навыкат и одуванчиком на голове. Она смешно верещала, и дети шли на все, чтобы извлечь из нее звук и с хохотом разбежаться.

Она пугала их уколами, чуланом и милицией, но ничего не помогало, пока в обед меня не навестила девушка-милиционер по имени Снежана. В коридоре сразу стало пусто. Увидев эту огромную женщину, дети попрятались в палатах — они ж все в основном головой ушибленные, им покой нужен.

Высокая, плечистая, лицо такое, словно его высекали из камня, но не доделали. То есть милиционера в Снежане было процентов восемьдесят, и только двадцать — девушки. Десять справа, десять слева. Размер, наверное, пятый.

Коллеги отца мое дело вести не могли, тут должен работать специалист по малолеткам. Женщина меня опросила, осмотрела шишку на голове, которая уже изрядно стухла. Снующие по коридору дети присмирели, увидев человека в форме. Я подумал-подумал и назвал имена. Пусть отморозки грохочут далеко и надолго.

А вот после трех я услышал многоголосое:

— Пашка! Мартынов Пашка! Покажись!

Голоса доносились с улицы, но — как будто из туалета, где было распахнуто окно.

Я юркнул в туалет, напоминающий тюремный, с белой советской плиткой и дырками в полу вместо унитазов, и выглянул из окна, под которым стояли Илюха, Димоны и Наташка с Борей. Сазу после школы ребята решили меня навестить, приятно, черт возьми! Братец, надо полагать, прогуливал — он учился во вторую смену.

— Привет, парни! И сестра, тебе особый привет.

Наташка, хоть была в штанах, присела в реверансе. Интересно, стала бы она навещать в больнице того Павлика, каким он был раньше? Разве что из-под палки. Нас не учили быть дружными, скорее наоборот, мы конкурировали друг с другом, чтобы урвать хоть молекулу родительского тепла.

— Спасибо, что пришли, — крикнул я.

— Ты как вообще? — прогудел Чабанов.

— В общем нормально. Голова уже не болит, только слабость слегка. Можно домой, но одного не отпускают.

Минаев показал «класс», все повторили его жест.

— Так это…— Чабанов пальцами изобразил бегущего человечка.

А я пожал плечами. Может, и правда прямо сейчас и сбежать? Что с подростка взять, он по умолчанию наскипидаренный, и любой косяк списывается на переходный возраст. Тем более в девяностые, когда всем на все плевать. В самом деле, чего пролежни належивать, когда я в норме?

Я сгонял на пост, выпросил тетрадный лист с карандашом, написал: «Наташа, постучись и попроси передать мне домашнее задание. Вместе и смоемся». Сложил лист самолетиком и запулил его из окна туалета. Писающий мальчик лет десяти наблюдал за мной, разинув рот.

Безумие? Слегка. Имея авантюрную жилку, я все равно жизнь прожил по шаблону. Муштра, муштра и еще раз муштра. Мне четырнадцать — ЧЕТЫРНАДЦАТЬ, мать его! — лет, самое время для легкого безумия.

Если уж проживать жизнь заново, так по-другому. Никакой муштры, только свобода, и фундамент уже заложен! Мой самолетик взмыл вверх, потом клюнул носом и по спирали пошел на снижение, а стайка подростков побежала за ним, соревнуясь, кто его поймает.

Поймал Борис и, улюлюкая, носился — отберите, мол. Отобрали за три секунды. Илюха прочитал послание, передал Наташке, она закивала и побежала ко входу в больницу. Через минуту раздался стук в дверь. Я затаился в туалете, который был прямо у выхода, дождался, когда медсестра откроет дверь и переступит порог, оттолкнул ее и рванул на свободу к Наташке.

Вдвоем мы под крики, взывающие к благоразумию, сбежали по лестнице, и вот тут-то до меня и дошло, что я погорячился. Бросило в пот, зашлось сердце, голова закружилась. Если бы врачи помчались следом, схватили бы. Но всем и правда было плевать, что ребенок самовольно покинул больницу.

Багословенные девяностые, так их и разэдак! Всего тридцать лет прошло, а многие вещи уже кажутся дикостью.

— Стой! — крикнул я сестре. — Хреново мне.

Я поплелся за Наташкой, хватая ртом воздух. Спросил шепотом, пока мы не поравнялись с остальными:

— Что там отец? Мать не бил?

— Да вроде нет, орал только так, что Борька чуть ссаться не начал.

— Что сразу Борька? — услышал и возмутился брат.

Ребята обступили меня, стали расспрашивать, как что было. Я рассказал про вероломное нападение Зямы с Русей, и про ментовку рассказал, и про то, что гопников, скорее всего, теперь закроют.

— Если нет, мы тебе поможем, — прогудел Чабанов. — Достали! Они — толпой, и мы — толпой.

Он сам не заметил, как стал транслировать мою идею.

— А еще знаешь что? — сказал Илюха. — Помнишь, ты приказал тупой нашей Желтковой стих выучить? Так вот случилось чудо! Она выучила, и рассказала, правда, одну строчку забыла, но Верочка на радостях сделала вид, что не заметила. Сколько помню, ни разу Желткова ничего не учила и дэзэ не делала.

Верочкой мы ласково называли Веру Ивановну, учительницу русского и литературы.

— Стопудово влюбилась в тебя, — подтвердил Чабанов.

— Да. — Минаев был, как обычно, многословен.

— После всего этого мне придется на ней жениться, — развел руками я.

Все грянули смехом. Когда они отсмеялись, я обратился к Илюхе:

— Илья, можно я завтра на рассвете заскочу к тебе за удочкой? Вместо уроков порыбачу, заработаю немного, а то отец меня в квартиранты записал и отлучил от холодильника.

— То есть завтра ты не пойдешь в школу? — удивился Чабанов.

— Я на больничном… Вы ж меня не сдадите?

— Как это отлучил? — вдруг заговорил Минаев.

Я объяснил. Наташка принялась материться, смолкла, поймав осуждающие взгляды парней.

— Тебе не идет, — не сдержался Илюха.

— У сопливых не спрашивали, — обиделась сестра, которая была старше нас на два года.

— Так что с удочкой? — напомнил я. — Только родителям не говорите, что я вам рассказал про своего отца.

— Приходи в полвосьмого, дам удочку и два запасных самодура, — пообещал Илюха.

— А потом, в два часа или три, в зависимости от того, как пойдет, я — к тебе, и будем делать уроки.

Больница находилась в городе, ехать в Николаеву было где-то полчаса. Только мы пришли на остановку, как приехал полупустой автобус, мы оккупировали заднюю площадку, как и подобает нормальным, а не забитым подросткам.

От контролерши с передней площадки на заднюю рванула стая зайцев: три мальчишки и один алкаш. Я занял сиденье, потому что от тряски болела голова, раздал своим склеенные билеты.

— Спасибо, у меня проездной, — прогудел Минаев, он жил в той части поселка, что и Лялины, и до школы идти было далеко — без проездного ему никак.

Рядом устроился Чабанов. Поглядывал он вопросительно, ерзал, словно чего-то от меня хотел. Будто было у меня что-то, позарез ему необходимое. Только когда въехали в поселок, он набрался смелости и выдал:

— Тут это… Илья рассказал, что ты его учишь круто драться. А нас научишь?

Сарафанное радио начало свою работу, эффект появился раньше, чем я ожидал. Хорошо.

— Как только голову подлечу, так и сразу, — пообещал я.

— Так, я не поняла, — уперла руки в боки Наташка, — а почему я обо всем узнаю последней?

— И я, — поддакнул Борька.

Илья потрепал его по голове и вспомнил анекдот про прапорщика:

— Рисуй-рисуй, ха-ха, Моцарт!

Борька скинул его руку.

— Сам ты Моцарт!

— Ха-ха, Паганини! — вспомнил Чабанов смешное на его взгляд слово. — Только через «о».

— Царь Поганин, — буркнул Минаев, и все повалились со смеху.

Мне тоже пришлось участвовать во всеобщем веселье, чтобы сильно не выделяться.

— Ладно, пацаны, хорош. Хочет Боря — пусть учится драться. Главное пальцы ему не поломать, иначе он рисовать не сможет.

И снова все сложились от смеха. Я продолжил:

— И Наташа пусть учится. У нас же не мужской монастырь, а просто клуб по интересам. Закрытый клуб «Гоп, стоп». В смысле «Стоп, гопник».

— Тогда уж «Стоп-гоп», — подсказал Илья. — А как желающих отсеивать будем?

Я проговорил тоном строгого профессора, сильно «окая»:

— «Стоп-гоп» — прям хорошо, мне нравится. Соискателей на корточки сажать будем. Ежели плохо будет справляться — наш парубок, ежели хорошо сидит — агент вражеский.

А сам подумал, что Боря с Наташкой после первой тренировки сольются, да и в Димонах я сомневался. Мне же предстояли чисто взрослые заботы: обеспечить семью, а в первую очередь одеть сестру с иголочки. Обидно за нее было, она ж видит Ликушу и понимает, откуда у той все эти красивые вещи.

Ну и самому подкачаться придется, уж очень я дохлый.