Глава 10 · Удочка, но не рыба

Ставрида — сволочь капризная, но неразборчивая, это я помнил еще из прошлой жизни. Вчера она так неистово клевала, что у меня чуть не отвалилась рука, болящая еще с тренировки. Сегодня в пакете лежало пять рыбок — разве что мне на обед. И деньги я потратил, купив пирацетам для мозгов, осталось семьсот рублей.

Рыбаки, которых на моле было множество, не сдавались, делали заброс за забросом, но приходил невод с тиной морскою. Я берег самодуры, потому что, если зазеваться, крючки цеплялись за камни, и леска рвалась. К тому же приплыли медузы, и вода походила на кисель, не давала грузу опускаться глубоко. Вот так жить промыслом: ты полностью зависишь от погоды и дельфина, который то пригонит стаю, то прогонит ее прочь.

Нет, это не заработок, развлечение скорее. Сколько лет я мечтал вот так беззаботно порыбачить? Вот и отведу душу.

Чтобы не терять времени, я достал литературу и принялся читать. Потом переключился на физику. Уже будучи взрослым, я понял, что учителя — тоже люди, окончание учебного года они ждут сильнее нас, и некоторые из них в мае выполняют свои обязанности спустя рукава. Впрочем, как и мы — учимся. Потому они радуются, если под конец мая хоть кто-то что-то учит.

От безделья в голову лезли мысли о моей семье. Когда вчера мы пришли домой, отца ожидаемо не было, а мать не разговаривала с нами всем троими — ко мне, саботажнику, видите ли, не следовало ходить в больницу. Только сейчас понял, что вместо того, чтобы учить нас дружить и стоять друг за друга, родители, не ведая того, поощряли крысятничество, чтобы нами легче было управлять. Я немного похвалил брата с сестрой, немного их поддержал — и все, они за меня горой.

Сколько там натикало? По привычке я полез в сумку за мобилой, мысленно чертыхнулся: мобилы появятся нескоро, а часов у меня нет. Дед, рыбачивший по соседству, сказал, что двадцать минут одиннадцатого и начал сворачиваться. Но раз уж я здесь, буду сидеть до последнего, деваться-то все равно некуда, а рыба может появиться внезапно.

Дочитав физику, я чисто от безделья сделал заброс, глядя на провисшую леску. Это значит, что груз лег на медуз и не опускается, катушка не разматывается. Н-да, сегодня мне не повезло. Вздохнув, я принялся крутить катушку, и когда леска натянулась, ощутил, как она дернулась.

Есть? Или это медуз леской рвет?

Есть! Аллилуйя! Да много, полная подвеска!

Вдалеке дельфин показал свой плавник.

— Ай, красавец, спасибо! — с азартом поблагодарил я, глядя на серебристых рыбок, которых тащил.

Подтянул, достал, снял. Пять штук, да большие! Дед, который собрался уже спрыгивать с возвышенности на пешеходную часть мола, передумал уходить. Жадно поглядывая на мой улов, стал собирать удочку.

Но ни у него, ни у соседнего парня ничего не ловилось. С той стороны мола, где низко и забор, клевало немного. Я улыбался, ловя завистливые взгляды, и говорил себе, что это самодуры особенные, намоленные. Когда снимал с крючков очередной улов, парень, рыбачивший слева, не удержался, подошел.

— На что ловишь? Дай глянуть?

Не дожидаясь разрешения, он подтянул к себе самодур, погладил крючки. Дед тоже подошел.

— А лишних нет? Я бы купил.

— Нет, — вздохнул я, разводя руками. — Один только запасной, но самому нужен.

Ставрида ловилась круче, чем вчера, и к полудню ведро наполнилось, но остановиться не давал азарт, я наполнил ведро под завязку, поднял: килограммов десять есть. Может, больше. И еще немного в рваном, много раз стираном пакете — хорошо!

Пашка, стоп! Харэ жадничать. Попробуй теперь это сбыть.

Меня одолевала слабость, потому пришлось разделить рыбу на две части и нести к остановке в ведре и пакете. У старушки в газетном ларьке я выменял рыбу на фасовочную бумагу, пересыпал улов из пакета в ведро, чтобы ставриду было видно, окинул взглядом немногочисленных ожидающих, и крикнул:

— Покупаем ставридку! Свеженькая, только крякала!

Из шестерых лишь трое повернули головы, но интереса в их взглядах не наблюдалось. Я подождал, когда придут другие люди, и продолжил зазывать:

— Дешевле грибов! Двести рублей всего. Первому покупателю — сто пятьдесят!

И опять никто интереса не проявил. Да что ж вы сегодня, не голодные, что ли? Никого не интересовала моя ставрида. Почему? Вчера выдавали зарплату, а сегодня все потратили? Или сегодня Меркурий какой-нибудь ретроградный? Или просто вечером народу больше, и он с деньгами, а сейчас вокруг нищие бездельники. Я помахал удилищем, отгоняя слетевшихся на рыбу мух. Обещал Илюхе прийти в три, но, наверное, придется до вечера торчать, пока народ с работы не пойдет.

С утра рыба не ловилась, теперь, вот, покупатель не ловится. По автобусу, который ходил в мой поселок через каждые полчаса, я понял, что прошел час, а продать удалось только полтора килограмма. Потом еще час — два килограмма. Так, глядишь, к ночи управлюсь. Желудок заворчал, требуя еды. К трем дня ушло шесть килограммов — половина добычи.

То ли от усталости, то ли от голода разболелась голова, и начало тошнить. В прошлой жизни я плюнул бы на все и вызвал такси, сейчас я нищий, хочешь не хочешь — терпи и трясись в автобусе. При мысли о набитом дребезжащем «икарусе» тошнота подкатила к горлу. Квест «как доехать, не проблевавшись». Все-таки я себя переоценил.

К шести часам я продал последний килограмм ставриды, отошел в сторону, пересчитал деньги: две тысячи триста рублей! Плюс вчерашние семьсот. Три тысячи! Это два килограмма сыра, которого безумно хотелось. Но транжирить нельзя. Нужно собирать доллары к денежной реформе, то есть к августу, чем их будет больше, тем больше я заработаю и закрою насущные потребности.

Оглядевшись, я спрятал богатство во внутренний карман ветровки. Надо бы сходить на рынок, присмотреться к менялам, узнать, какой курс. Бывали среди них и гастролеры, продававшие фальшивку чуть дешевле, но преобладали нормальные валютчики, которые работали на одном месте и никого не кидали.

Но я еле держался на ногах, потому, умаявшись в очереди, купил десяток яиц — себе, пару пакетиков «инвайта» и упаковку лапши «роллтон»— порадовать Наташку и Борьку «детским питанием», — полбатона и крошечный кусочек копченой колбасы, за которую отдал аж триста пятьдесят рублей. Утром всем будут бутерброды.

Вот почти тысячи и нет, но принести в дом добычу было важно, чтобы подтвердить: я могу, я мужик. Может, стыдно папаше станет, и он тоже начнет носить еду в дом, а не любовнице. Получается примитивная манипуляция, но вдруг сработает?

В автобусе меня запинали, прижали к водительской кабине, притиснув ведро к ногам. Я приготовил кулек, чтобы туда блевать, и возрадовался, что не поел — желудок был пуст, и я дотерпел до Илюхиной остановки. Вывалился из газенвагена, сел на бордюр, глотая воздух разинутым ртом. Отошел немного, купил мороженого Илюхе и его родителям и так разменял вторую тысячу. Но идти в гости с пустыми руками, когда все знают, что я заработал, нехорошо.

Родители еще не вернулись, мы быстренько прогнали английский, физику и алгебру — благо завтра суббота и всего четыре урока! Причем четвертым физра, на которую я по понятной причине не пойду.

— Зяму с Русей закрыли, — доложил Илья. — Все на ушах.

— И хорошо, — резюмировал я, и тут провернулся ключ в замочной скважине, в кухню протопали родители Ильи, разговаривая вполголоса.

— Как быстро ты можешь сплести самодур? — спросил я.

Илья задумался, почесал в затылке.

— Полчаса на каждый, а что?

— Научи меня и сделай штук несколько на продажу. Попытаюсь загнать. Только надо просчитать, сколько на них идет материала.

— Самодуры продать? — удивился Илья. — Кому они нужны?

— Еще как нужны! Сегодня хотели купить. Думаю, рублей за двести толкать нормально.

Девяностые — это не двухтысячные, когда можно прийти в рыболовный магазин и набрать любых самодуров и блесен. Тут этого всего нет, а заправские рыбаки жадничают, хранят свои секреты. Продавцы же еще не поняли, что на этом можно зарабатывать.

На миг появилось ощущение, что я играю в РПГ-игрушку и прокачиваю скилл торговца, отыскав эпический артефакт, когда система подсказывает мне выгодные решения, в то время как другим они не видны. Хочешь — открывай пекарню, года три это будет тебя кормить. Хочешь — швейную фабрику. Хочешь — бартером занимайся. Бартер сейчас— вообще песня. Ну, или продвигай кондитерку. Пойдет все. Народ голодный, конкуренции нет из-за отсутствия представления, где взять стартовый капитал.

Где-где, на земле и в воде, как я сейчас! В конце концов, мы живем на юге, у нас черешня, абрикос, клубника в мае, а на севере, в той же Москве, ничего этого нет. И двухсот долларов хватит!

— Думаешь, пойдет? — не поверил Илья и кивнул на дверь. — Там отец пришел, ты что-то хотел спросить у него?

Я мотнул головой.

— Да не, сам справлюсь. Так что, научишь?

Илья кивнул, вытащил пластиковую коробку, разделенную на отделения вручную, а в них хранились крючки, перья, разноцветный бисер, лески разной толщины.

— Основная леска подвеса — четырнадцатая, если толще, днем рыба будет пугаться. Поводки на крючках и грузы крепятся к ней двенадцатой. Если зацепится за дно — потеряешь один крючок, а не весь самодур. Как оформлять крючок, смотри. Две бусины, это типа глаза, перо, лучше белое или переливчатое. Берем крючок вот так… Повторяй, а то не запомнишь.

Я повторил.

— Берем нарезанную восьмую леску. Крепим перышко, обматываем, и ее конец — вот сюда в петлю. Тянем, тянем… Есть! Обрезаем леску, крепим бисер двенадцатой, она и будет поводком…

В дверь постучали, и подросток во мне от зависти чуть не умер. В дверь Ильи — стучат, а не вваливаются бесцеремонно.

— Открыто! — сказал на миг отвлекшийся Илья и снова углубился в рукоделие.

У меня получалось через раз, тут сноровка нужна.

Заглянул отец Ильи. В детстве он мне казался ужасно старым, ему аж пятьдесят лет, в то время как моему не было сорока! Теперь же он смотрелся моим ровесником: когда умер, я выглядел примерно так же.

— Здравствуйте, — улыбнулся я.

— Как ты, Павел? — спросил Леонид Эдуардович.

— Да нормально. Самодуры, вот, вяжем. Ставрида клюет, как ненормальная.

— Молодцы. Лора зовет к столу через пятнадцать минут. Ждем вас.

Родители Ильи всегда жалели меня, старались накормить мальчика из бедной семьи, а я ершился, гордость свою показывал. А ведь это нормально — хотеть накормить нуждающегося ребенка.

Мы закончили вязать самодуры и отправились к столу, где нас ждали домашние пельмени со сметаной. Я чуть язык не проглотил, такими вкусными они мне показались. Но объедаться не стал, потому что жирноват, надо сбросить килограммов пять. Поблагодарил хозяев, вручил им мороженое и отправился домой, договорившись с Ильей завтра рыбачить после уроков.

Домой я пришел в полвосьмого, но отца, как часто бывало, не застал. Из детской доносилось: «Хлеб и „Рама“ — созданы друг для друга». Я высунулся из прихожей и прежде, чем пропасть на кухне, сказал:

— Всем привет!

Наташка и Борька радостно мне помахали, мать сделала вид, что не слышит. Похоже, самый взрослый в этой семье — это я, родители так и не выросли, хоть и старательно делали вид.

В кухне на столе стояла огромная тарелка, полная жареной ставриды. Я сварил лапшу, и на запах прибежали Борька с Наташей. Я разделил между ними порцию, и они с радостью сожрали «роллтон», запивая его «инвайтом». Дешевые полуфабрикаты в те времена считались экзотикой и почитались пуще красной икры. Импортное же!

— Откуда у тебя деньги? — спросила Наташка, вылизывающая тарелку.

— Заработал, — пожал плечами я. — Рыбы наловил и продал.

На Наташкином лице отпечаталось удивление: «А что, так можно было?» И меня посетила забавная мысль создать рыболовецкий картель.

— Хочешь со мной? Я сразу после школы на мол пойду.

— Но я не умею…

— Ты не ловить будешь, а продавать. Не кругли глаза, я научу…

В кухню зашел отец, я пожелал ему доброго вечера, на что он ответил недобрым взглядом, и мы с Наткой переместились на улицу.

— Двадцать пять процентов с рыбы твои, — предложил я.

— Всего-то? — возмутилась Наташка.

— Там и Илюхина рыба будет, так что не обсуждается. Если три тысячи наторгуем, твои семьсот рублей, плохо, что ли?

Наташка мечтательно закатила глаза и пропела:

— Три тысячи! Короче, я с тобой! Все равно Влад завтра занят.

— По рукам! После четвертого урока встречаемся возле выхода из школы.

* * *

Утром в школьном коридоре у расписания я встретил Желткову, разукрашенную, словно матрешка, как и в прошлый раз. Увидев меня, она залилась краской и онемела. Вот только ее любви мне не хватало!

В школьные годы, как и любому мальчишке, мне мечталось, чтобы девчонки любили по-взрослому и на шею вешались. Но — красивые девчонки, не Желткова точно, из-за нее могли и засмеять. А сейчас представлю — бр-р-р! Это ж дети. Педофилия получается. Взрослые дамы такому сопляку не светят, разве что продажные, а в моем представлении пользовать продажную женщину — все равно, что питаться на помойке, только вместо глистов и сальмонелл — сифилис. Это ж не гетеры с компаньонками, которых с малых лет учат не только искусству плотских утех, но и понимать мужчину.

Помнится, мать отцу рассказывала, что у проститутки во рту какую-то заразу нашли. Может, врала, пугая его, но в память врезалось на всю жизнь.

— Пашка! — окликнул меня Илья; тяжело дыша, подошел.

— Тут это… Зяму закрыли, он всю вину взял на себя, Русю выпустили, и по школе волна пошла. В общем, нельзя с тобой теперь общаться. Меликова уже за это нахлобучили, остальные теперь боятся.

Ну вот и здравствуйте! Обрадовался, расслабился. Придется теперь время терять, на урода этого охотиться.

— А ты? — спросил я, уже зная ответ.

Он выпятил грудь.

— Я — нет.

— А больше мне никто и не нужен. Русю ты видел? Надо бы ему должок вернуть.

— В смысле?

— По башке настучать и ногу сломать. И мальтийский галстук сделать, чтобы не трепался.

— Это как?

— Лучше тебе не знать. Ну что, на рыбалку идем? Я с Наташкой поговорил, она согласна работать у нас продавцом. Мы ловим — она на остановке стоит, продает.

— Круто! А то самим как-то… не очень. Все удовольствие пропадает.

— Кстати, у нас есть весы ручные, с крючком, и мерное ведерко. Наташке я пообещал двадцать пять процентов.

— Шикарно! — просиял он. — Я тебе ключ от хаты дам, на физре сгоняешь ко мне за удочками?

Я кивнул, увидел входящих в коридор Кабанова и Райко.

— Пойдем шуганем пацанов.

— Как? И зачем?

— Для профилактики.

Заметив меня, мажорики передумали подходить к расписанию, устремились по лестнице наверх. Ехидно улыбаясь, я протопал за ними, настиг их возле кабинета. Там же уже ждали два Димона и Любка.

— Пацаны! — улыбнулся я.

Мажорики переглянулись. Димоны замерли, вытянули шеи, глядя мне за спину. Я обернулся, увидел Синцова и вместо того, чтобы испугаться, воскликнул:

— Денечка, призрак нашего класса! Посланник темных сил, дух наш неупокоенный! — Я зашагал к нему, приговаривая: — Дай-ка я тебя упокою.

Синцов так и остался подпирать стену — не верил, что я рискну его бить. Меня же просто достал этот цирк. К тому же накопилась злость и требовала выхода. Семиклассницы, Алиса — можно сказать акушерка, принявшая меня в этот мир и протянувшая зеркало помощи — и ее толстая подружка, отшатнулись, пропуская меня к цели.

Синцов понял, что я серьезно, только когда заглянул в мои глаза, полные холодной решимости. Главное сейчас не пропустить от него удар в многострадальную голову.

— Зачем ты за мной ходишь, как дебил? — проговорил я и врезал с локтя — куда придется. Деня только руками и всплеснул.

В голову попал. Теперь — двоечка по корпусу. Есть! Пробил печень — хрюкнув и выпучив глаза, Синцов сложился и повалился. Вокруг нас собралась толпа зевак, в том числе старшеклассники. Народ высыпал из кабинета математики, и я заметил Наташку.

Самое время устроить шоу и показать, что я отмороженный на всю голову псих. Потому вместо того, чтобы успокоиться, я принялся пинать валяющегося Синцова, имитируя сильные удары. На самом деле цели достигали лишь тычки.

С криком «Сдохни, урод!» — я оседлал Деню и принялся бить его головой об пол, гася удары и рассчитывая, что со стороны это смотрится жутко, и меня оттащат.

— Ты его убьешь! — вскрикнула Наташка и кинулась ко мне, схватила за рубашку. — Прекрати!

Ну не заканчивать же шоу? Потому я кинулся на нее. Растопырил руки и выпучил глаза.

— Кто еще на меня, а? Подходите, суки мрачные!

Кто-то положил руку на плечо, я скинул ее, но присмирел, услышав командирский голос завучихи:

— Что тут происходит?

Зрители начали расходиться.

— Что-что… разборки, — проворчал я, глядя на низвергнутого Синцова, свернувшегося калачиком.

Завучиху звали Роза Джураевна, она вела английский у 8-«А» и в средней школе, злоупотребляла спиртным и отличалась несдержанностью, могла и ударить. Но не сегодня. Или просто слишком много зрителей.

— После уроков — к директору! — припечатала она, села на корточки и похлопала Синцова по спине, но он продолжал прикидываться ветошью.

— Он притворяется, — резюмировал я, наклонился и зловеще прошипел: — Считаю до десяти. Если продолжишь симулировать, башку проломлю, а мозги по полу замажу. Раз, два, три…

Под удивленным взглядом завучихи он поднялся и попятился, а я прорычал, скалясь:

— Call me crazy Paul! — Я обернулся к одноклассникам и указал на Раенко. — Вот как надо, а вы — дойное стадо. Ссыкливое и мычащее.

Наташка наблюдала за мной, глазам своим не веря. Улыбнулась и с гордостью произнесла:

— Молодец, брат! Так их! — Она окатила презрением моих одноклассников, проблеяла, и получилось точно, как у козы.

Язва и малолетняя змеюка Наташка, с которой мы друг друга не переносили и даже дрались, мной гордится. Можно ли считать это достижением? До последних своих минут я считал ее неисправимой и конченой, а она оказалась вполне нормальной девчонкой.

Получив свою дозу пятерок, после третьего урока, когда все наши пошли на физру, я спустился к директору, постучал, подергал: было закрыто. Расписание рассказало мне, что у него еще один урок у восьмого «А». Я прокрутил на пальце брелок с ключами от Илюхиной квартиры. Идти к нему домой пять минут, обратно пять минут. Успею аж бегом.

Прозвенел звонок, и я из пыльного школьного коридора вывалился в весеннее чириканье и благоухание. И кудахтанье: Бимка гонял облезлую рыжую курицу. Наверное, старую, потому что вместо песка из нее сыпались перья.

Хорошо-то как! Голова чуть ноет, но это ничего. Я целенький, юный и здоровенький! Мне жить еще о-го-го! Жизнь такая яркая, такая пока еще беззаботная! Ух!

Я помчался вприпрыжку, но травма отозвалась тупой болью, и пришлось замедлиться. Казалось, и солнце, и проезжающие машины, и прохожие, и даже кошки мне улыбаются, а деревья машут свежими лаковыми листьями, благословляя на счастливую жизнь.

Дом Илюхи возвышался над частным сектором и казалось, что вот он, рядом, но напрямую к нему было не пройти, следовало сделать небольшой крюк. Самый лучший дом в поселке, все его обитателям завидовали, там большие балконы и у всех телефоны.

Во дворе толстая тетка выбивала ковер. В песочнице копошились малыши под присмотром попивающих пиво папаш. Недалеко от Илюхиного подъезда ошивался стремного вида лысый гопник в сиреневом спортивном костюме. Проводил меня равнодушным взглядом и сел на корточки.

Поднявшись на пятый этаж, я сунул ключ в замочную скважину, попытался провернуть ключ. Не получилось, потому что дверь была открыта.

Взломана.

И тут восприятие изменилось: накрыло тревогой, и мир рассыпался на пиксели. Так уже было, когда меня чуть не задавил автобус и едва не убили Руся с Зямой.

Это что же, гомеостатические мироздание сопротивляется и пытается отторгнуть чужеродный элемент? Или предупреждает о смертельной опасности?

Я привалился к стене, перевел дыхание. Вспомнился гопник внизу, он стоял на стреме и должен был свистнуть, если появятся хозяева. Меня он не знал и потому не поднял тревогу. Его подельник или подельники сейчас обносили Илюхину квартиру, оттуда доносился грохот.

Так-так-так. Как же правильно поступить?

Если подниму шум, меня поймают и убьют, они сильнее. Постучать к соседям? Так они вряд ли пустят меня к себе — время-то неспокойное, зачем рисковать? Если побегу к телефонной будке, то, пока приедет наряд, воры все вынесут.

Черт! Придется рисковать….

И тут я кое-что вспомнил. И улыбнулся.