Глава 2. Вера

Северов замер, глядя на меня в упор. Секунду мы просто дышали друг другу в губы — горячо, неправильно, на грани. А потом он медленно, со стоном разжал пальцы.

Я тут же отпрянула. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Это что вообще сейчас было?

Хотелось наорать на него, вызвать охрану, вколоть ему чертов релаксант… Но я увидела, что ему больно.

— Дышите, Алексей, — тут же скомандовала я, накрывая его ледяную ладонь своей. — Не задерживайте вдох. Спокойно. Через нос. Со мной вместе.

Упрямец! Даже сейчас он пытался бороться — со мной, с болью, с самим собой.

— Слушайте мой голос. Вдох… и выдох.

Ещё несколько секунд он сопротивлялся, а потом его пальцы судорожно вцепились в мою руку, сминая манжет халата, и он задышал. Тяжело, со свистом, но ритмично.

— Вот так. Хорошо, — шепнула я, чувствуя, как постепенно расслабляются его железные мышцы.

Его глаза были закрыты, лицо приобрело сероватый оттенок, а на лбу выступила крупная испарина. Он выглядел так, будто только что снова побывал на том свете и едва успел вернуться, зацепившись за мою ладонь.

— Свободна, — прохрипел он наконец. — Иди.

— Огрызаетесь — значит жить будете, — я убрала руку, пытаясь вернуть себе маску профессиональной невозмутимости. — Я пришлю Катю с обезболивающим.

— Не надо Катю.

— Надо.

Он не ответил. Просто лежал с закрытыми глазами и дышал.

Я уже взялась за карту когда он сказал — тихо, в потолок, как будто не мне:

— Галлюцинации обычно бывают покрупнее.

Я остановилась.

— Что?

— Ничего. Иди, Соколова.

Я вышла в коридор, чувствуя, как горят щеки. Галлюцинации ему покрупнее подавай!

Нет, ну надо же быть таким!

Не успела сделать и трех шагов в коридоре, как врезалась в ту самую Катю.

— Ой! Вера Николаевна, вы ещё здесь? — Катя удержала меня за локти. — Вам домой пора, смена закончена.

Она медленно перевела взгляд с моего лица на измятый халат, а потом на дверь палаты майора. На её губах поползла понимающая, тягучая усмешка.

— Ве-е-ера Николаевна… — протянула она, и в её голосе послышался неприкрытый восторг. — А мы-то в отделении все думали, что вы у нас монашка. Святая женщина! А вы, оказывается, тоже… с огоньком.

— Огонёк погас вместе со штампом о разводе, Катенька, — я натянуто улыбнулась, надеясь, что мои пылающие щеки не слишком заметны в тусклом свете коридора. — Сейчас я в том состоянии, когда мне проще прооперировать мужчину, чем заговорить с ним о чем-то, кроме его анализов. Так что Северову, пожалуйста, второй Промедол по графику. Вкалывай и не забудь зафиксировать в журнале. И проверь повязку. Прямо сейчас. Он дёргался, мог дренаж сместить.

Женщина округлила глаза.

— Дергался? — она поиграла бровями. — Аккуратнее, Вера Николаевна. А то можно и до декрета додёргаться.

— Промедол! — оборвала я, подавляя нервный смешок.

Обожаю военные госпитали. Здесь люди называют вещи своими именами, а юмор чернее, чем мой кофе после суточного дежурства.

Дома, в моей стерильной ведомственной клинике, за такую шутку Катю бы уже вызвали на ковер за нарушение субординации. А здесь... здесь это помогало не сойти с ума.

— Слушаюсь, Вера Николаевна, — широко улыбнулась Катя. — Промедол так промедол…

Она прошла мимо меня в палату, насвистывая какой-то мотивчик. Что ж, по крайней мере моя тахикардия подняла ей настроение.

Я постояла секунду в коридоре.

“Галлюцинации обычно бывают покрупнее”.

Вот же невыносимый человек.

Я поправила халат и отправилась есть и спать, чтобы на следующей смене руки не тряслись во время операции. Пока командировка не кончится, работать мне с утра до вечера.

Следующие несколько дней прошли быстро.

Просто моментально!

Сон. Кофе. Операция. Осмотр. Операция. Сон. Бутерброд. Кофе. Операция.

Как-то так.

Северов пошел на поправку с пугающей скоростью — видимо, даже смерть решила, что иметь дело с его характером себе дороже.

Когда я зашла в его палату на вечерний обход, то замерла. Выглядел он гораздо лучше прошлого раза. Алексей сидел на кровати со стопкой каких-то бумаг, и… пил кофе. Тот, который вкусно пах на весь коридор.

— Катетер на месте, — сообщил он раньше чем я открыла рот и даже не посмотрел на меня.

— Вижу, — ответила я. — Чудо просто.

Он оторвался от бумаг.

— Добрый вечер, Алексей, — я подошла, держа его карту в руках. — Как прошёл день?

— Твоими молитвами, доктор, — прохрипел он, не сводя с меня глаз.

Ещё и ТЫкать мне вздумал!

— Кто принес? — я кивнула на кофе и сложила руки на груди.

— Святой дух, Соколова, — Северов широко улыбнулся. — Хочешь глоток? А то ты выглядишь так, будто тебе нужно или выпить, или кого-нибудь вскрыть.

Я сделала шаг к кровати, намереваясь конфисковать кружку, но он легким движением отвел руку в сторону.

— Попробуй, отбери, — подмигнул он. — Ты такая маленькая, Соколова... Тебя же в халате почти не видно. Как ты вообще скальпель удерживаешь? Он тебя во время операции не перевешивает?

— Свои антропометрические данные я обсужу с комиссией.

Я встала у штатива с капельницей. Пальцы машинально проверили скорость введения раствора. Нормально.

— Температура с утра тридцать семь и два, — сказал он.

— Я умею читать карту.

— Повязка промокла в восемь утра, — усмехнулся он. — Галя поменяла.

— Жалобы? — спросила я.

— Еда, — сказал он.

— Диета по показаниям, — я пожала плечами.

— Это не еда, это — пытка.

— Это куриный бульон.

— Это тёплая вода с воспоминаниями о курице.

Я закрыла карту.

— Северов. Ещё три дня диеты. Потом нормальная еда. Это не обсуждается.

— Всё обсуждается.

— Не в моём отделении. Повернитесь на бок. Нужно осмотреть шов. И не паясничайте. У меня еще сорок человек в отделении, и не все из них обладают вашим... специфическим чувством юмора.

Я резко потянула за край простыни.

Коснулась его кожи — горячей, поджарой, обтянутой бинтами. И тут же почувствовала, как он напрягся под моими пальцами.

— Больно? — спросила я.

— Вообще-то… приятно, — ответил он.

Я вспыхнула.

Просто прилив крови к коже, ничего личного.

— Живот расслабьте.

Проверила шов молча, стараясь лишний раз не прикасаться к коже. Края чистые, воспаления нет. Работа хорошая — моя работа.

— Ладно, доктор, не кипятись. Покраснела аж вся. Садись, расскажи, как там мои анализы. Обещаю слушать очень внимательно и даже не перебивать... первые тридцать секунд.

Он отодвинулся, освобождая край кровати.

Я презрительно посмотрела на то место, куда он предполагал, я сяду. Ну совсем!

Сесть на кровать к пациенту? После развода я поклялась, что ближе чем на метр к мужчинам подходить не буду, если в руках нет зажима или скальпеля.

— Анализы в норме. Чего не скажешь о вашем поведении, — я захлопнула карту.

— У каждого свои недостатки, — усмехнулся он. — У тебя вот, Соколова, главный недостаток — это хроническая серьёзность. Ну ничего, со мной заулыбаешься.

— Северов, — я сделала глубокий вдох, — вы невыносимы. Ваше самолюбие скоро перестанет помещаться в этой палате, придётся выносить его в коридор.

— Главное, чтобы оно в твоё сердце поместилось, Соколичка, остальное — мелочи, — подмигнул он, совершенно не заботясь о субординации.

Соколичка.

Ну мерзавец а!

Меня никто и никогда так не называл.

— Зайду утром проверить состояние, — бросила я, уже нащупывая ручку двери.