Глава 28. Север

Сначала всё было терпимо.

Ну, подумаешь, вышла из ванной.

Раскрасневшаяся после душа, растрёпанная, в огромной, как палатка, футболке и домашних штанах.

Подумаешь, уставилась на меня во все глаза, забыв закрыть рот. Понравился ей, это было видно.

Выкрутилась, птичка, сделала вид, что разглядывала шрам.

Врач, как же.

Милый. Смешной. И очень красивый врач.

Но в тот момент я ещё решил, что справлюсь.

Накормлю её, отправлю спать, лягу на свой издевательски короткий диван и буду считать до тысячи, пока не отпустит. Ну или… отставить “или”.

План был хороший.

А потом эта бешеная подлетела ко мне и… коснулась.

И надёжный план в эту секунду рухнул к хуям.

Я перестал дышать. Стоял болваном, стиснув эту дурацкую чашку, и боялся шевельнуться, потому что одно движение — и от моего хвалёного контроля не останется ничего.

А она не убирала руку.

Вела пальцами по шву — медленно, сосредоточенно, будто сама себе отчёт в своих действиях не отдавала.

Я ненавидел свои шрамы. Они напоминали о том, о чём забыть хотелось. О боли, о грязи, о потерях.

Но сейчас я был готов молиться на них за то, что один из них дал ей повод меня коснуться.

Я скользнул взглядом ниже. Зря.

Может майка у неё и была очень даже приличная, но её волосы…

Её волосы были ещё мокрые после душа. С тёмных прядей капало — медленно.

Вода стекала вниз, впитываясь в белую ткань футболки.

Тонкий хлопок намок и прилип к телу.

И стало видно.

Всё стало видно.

Что пиздец моему контролю — вот что стало видно.

Я отставил чёртов чай.

С трудом разомкнул пальцы, выпуская из плена несчастную кружку, и медленно повернулся к Соколичке всем телом.

А она не отстранилась.

Наоборот, качнулась навстречу, словно заворожённая, не сводя с меня своего огромного, распахнутого взгляда.

В её зрачках, расширенных до самого края радужки, отражался тусклый свет кухонной вытяжки.

И страх. Но не тот страх, с которым бегут от опасности, а тот, с которым шагают в бездну, даже зная, что парашют не раскроется.

Она не понимала. Вот что добивало. Стояла, задрав голову, беззащитная, доверчивая, и понятия не имела, что делает со мной.

Смотрела снизу вверх огромными глазами — и в них плескалось то же самое, что жгло меня изнутри. Она хотела. Хотела так же, как я.

Двенадцать лет я был мёртвым.

Ходил, оперировал, дышал. Выполнял инструкции.

А эта пришла — маленькая, вредная, языкастая — и что-то во мне, давно засыпанное пеплом, вдруг дёрнулось. Ожило. Зашевелилось.

— Вера, — хрипло сказал я.

И понял, что пропал.

Не сегодня пропал. Не сейчас.

Раньше. Гораздо раньше — там, в Ростове, когда эта пигалица пищала, что я невыносимый пациент.

Вот тогда пропал.

Когда в коридоре её за плечи обнял перед отправлением.

Когда запах волос вдохнул.

Когда так и не сказал ей, что уезжаю.

Меня выдернули среди ночи — приказ, борт, точка на карте, где я был нужнее. Собрали за двадцать минут.

А не сказал ничего, потому что сам тогда не знал, что мои слова значить будут.

Кто она мне? Хирург, который меня штопал. Никто. Так я себе тогда сказал.

Врал. Сука-а-а-а-а… Как же врал.

Я замер в сантиметре от её губ.

Сам не понял, как настолько близко оказался.

А она не отстранилась, не оттолкнула. Ждала. Боялась, но ждала этого поцелуя.

Одна моя часть тоже опасалась.

Надо не так. Не сейчас. Ты сломаешь всё, что только начало прорастать. Надо быть терпеливым, эту крепость надо приручить, уговорить, окружить, в осаду взять, чтобы сама ворота открыла.

А вторая — та, что двенадцать лет была погребена под пеплом и вдруг ожила от прикосновения этой маленькой вредной женщины, орала в голос: БЕРИ, БЛЯТЬ!!!

Твоё это!

Наконец-то живое, тёплое, настоящее ТВОЁ!

Не упусти опять, как упустил тогда.

Я медленно провёл большим пальцем по её скуле, стирая случайную каплю воды, скатившуюся с влажного виска. Соколова судорожно, со свистом выдохнула, и этот короткий вздох ударил мне прямо в губы.

Пиздец. Полный и окончательный.

Я наклонился, чтобы наконец…