Глава 29. Вера

Его губы были в сантиметре от моих.

Я перестала дышать. Вообще. Сердце — и то, кажется, на секунду забыло, зачем оно там в груди трепещется, и тоже замерло.

Полный коматоз.

Северов навис надо мной — огромный, горячий, мятой этой своей невыносимой пахнет.

Приятно.

Гад.

Весь мир сжался до одной-единственной точки — до этого крошечного идиотского зазора между его губами и моими. Того, которого существовать не должно.

Мозг, конечно, в паническом ужасе верещал что-то про остатки здравого смысла, про внутренний покой, который я так долго выстраивала, про клятву “больше никогда и ни с кем”, про то, что спать с главврачом — это за гранью добра, зла и трудового кодекса.

Тело ответило мозгу коротко и ясно: заткнись.

Я плавилась. Таяла.

И — о господи, признайся себе в этом, Соколова!

Ждала.

Ещё чуть-чуть, ещё полмиллиметра, ещё один крошечный вдох, и…

ДЗЫНЬ-ДЗЫНЬ-ДЗЫЫЫНЬ!

От неожиданности я резко дёрнулась, и наши губы всё-таки соприкоснулись — на один чертовски короткий, смазанный, обжигающий миг. Нет, это был не поцелуй, а какое-то короткое замыкание.

Нет.

Телефон на столешнице заорал. Бодро так, жизнерадостно — будто ему было весело.

Мы отскочили друг от друга как школьники, которых застукала завуч. Взъерошенный Северов и испуганная я.

И дышали так, будто вагон разгружали.

Оба уставились на дребезжащий, вибрирующий, подпрыгивающий на столе телефон, как на гранату с выдернутой чекой.

На экране светилось: “Мама”.

И — видеозвонок.

Мамочки. Это же мама Северова звонит!

— Не бери, — выпалила я, вцепившись в него. То есть в его голое плечо, , потому что цепляться в этой кухне больше было решительно не за что.

— Она перезвонит. Раз пять, — мрачно сообщил Северов, глядя на телефон, как на личного врага. — А потом поднимет на уши мою соседку по площадке, чтобы та проверила, жив ли я,и не случился ли у меня инсульт. Ты слишком плохо знаешь мою мать, Соколова.

Телефон надрывался.

И тут до меня дошёл весь масштаб катастрофы.

ВИДЕОзвонок.

Я скосила глаза вниз, оценивая собственный внешний вид, и тихо, обречённо застонала.

Мокрые волосы висели сосульками. Футболка — влажная в районе ключиц и груди, намертво прилипшая к телу после душа, и под тонким белым хлопком было прекрасно, во всех анатомических подробностях видно, что никакого бюстгальтера я, конечно же, на ночь надевать не планировала. Щёки наверняка пылали так, что ими можно было освещать улицы, а губы отчаянно, болезненно пульсировали, будто мы целовались без остановки часа три. Хотелось бы, конечно, но увы…

Одним словом — идеальный вид женщины, которую только что чуть не затащили в спальню.

— Я не могу в таком виде показаться твоей маме! — в ужасе прошипела я, лихорадочно оттягивая мокрую ткань футболки от груди и пытаясь обеими руками хоть как-то пригладить непослушные влажные пряди. — Я выгляжу как… как…

— Как моя женщина ты выглядишь, — невозмутимо, с чисто стальной подполковничьей уверенностью припечатал Северов. И прежде чем я успела издать хоть один протестующий звук, он бесцеремонно притянул меня к своему правому боку, намертво зафиксировав тяжёлой ладонью на моей талии, и развернул лицом к камере. — Тем достовернее.

— Северов!

— Улыбайся, Соколова.

И он решительно смахнул зелёную трубку на экране.

Дисплей на секунду мигнул, перестраивая изображение, и на нас хлынул поток тепла и домашнего уюта — на экране возникло сияющее, миловидное лицо Ксении Павловны.

— Лёшенька! — расцвела она. А потом её взгляд сфокусировался чуть правее, она увидела меня, буквально впрессованную в обнажённый бок её сына, и материнская улыбка стала совсем уж ослепительной, торжествующей. — И Верочка! Ой, вы оба дома, вместе! Боже мой, дети, я не вовремя? Вы там… не заняты ничем важным?

— Нет! — выпалили мы хором.

Слишком быстро. Слишком дружно.

— Жаль.

Ксения Павловна замерла. И я буквально увидела, как в этой светлой голове педиатра с сорокалетним стажем щёлкает безошибочный определитель лжи.

— Что-то вы оба какие-то... красные, — заметила она крайне вкрадчивым, подозрительным тоном. — Раскраснелись прямо, щёки горят. Не температурите?

— Чай пили, — брякнула я. — Очень горячий чай.

— С мятой, — зачем-то добавил Северов.

— Ну-ну, — многозначительно протянула Ксения Павловна тоном человека, который всё прекрасно понял, сопоставил отсутствие футболки на сыне и мокрые волосы на его коллеге, но из чистого великодушия решил промолчать. — Чай с мятой, значит. Полезно для нервной системы. Очень полезно.

Она хитро, по-доброму прищурилась в камеру.

— Ладно, не буду вам мешать чаёвничать на ночь глядя. Я чего звоню-то так поздно, мои хорошие, — она вдруг вздохнула, и её оживлённое лицо заметно погрустнело. — Вы только, пожалуйста, сильно не расстраивайтесь. Лёшенька, Верочка… Не выйдет у меня завтра к вам приехать. Всё отменяется.

Мы с Северовым переглянулись.

— Не выйдет? — осторожно спросил он. — Что-то случилось?

— Да соседку мою, Валентину Сергеевну, в больницу увезли. А у неё кот, цветы, квартира… Не бросать же живую душу и скотину голодать. Я вызвалась присмотреть, пока Валечка в себя не придёт. Так что смотрины наши, дети, откладываются на неопределённый срок. В другой раз приеду, и с Вериной роднёй попозже познакомимся. Ну, я думаю, ничего страшного ведь? Дело житейское. Успеется ещё.

— Мам, может, помочь чем? — нахмурился Северов. — Деньги нужны?

— Да что ты, справлюсь. Вы себя берегите. И друг друга. — Она снова хитро сощурилась в камеру. — Хотя, судя по вашим довольным и пунцовым щёчкам, за этот пункт я могу быть абсолютно спокойна. Всё, не смею задерживать, целую вас! Верочка, девочка моя, храни мне его там! Пока-пока!

Экран смартфона коротко пискнул и окончательно погас, погружая кухню обратно в полумрак.

И в пространстве повисла оглушительная, звенящая, почти физически ощутимая тишина. Слышно было только, как за окном где-то далеко гудят машины на проспекте.

Я медленно осознавала услышанное.

Ксения Павловна не приедет завтра в семь утра.

Смотрины отменились.

Экстренная эвакуация признана недействительной.

А значит…

Значит, та причина, по которой я собрала сумку, бросила свою квартиру и переехала к Северову, — только что растворилась в воздухе.

Мне больше незачем здесь быть.

Надо собирать свои банки-склянки и двигать домой.

Я подняла глаза на Северова — он смотрел на меня сверху вниз тем же самым потемневшим взглядом, что и минуту назад. И по его лицу было видно: он подумал ровно о том же.

Причины нам быть вместе больше нет.

— Ну я тогда поеду…