Глава 30. Север

Так я её и отпустил.

Нет, эта Соколичка на полном серьёзе думала, что сейчас поедет домой!

“Поеду”, - говорит.

Ага.

Щас я ей съезжу.

Стояла посреди моей ванной, вцепившись в свою дурацкую сумку с баночками, вся растрёпанная, мокрая после душа, губы искусанные — и делала вид, что собирается уходить. В одиннадцатом часу ночи. От меня. После того, что было на кухне.

Смешная. Безумная моя птичка.

Я, конечно, мог бы её не отпускать. Мог бы дожать — взять за талию, притянуть к себе, одной рукой сжать грудь, другой скользнуть под резинку домашних штанов, заставить забыть обо всём на свете.

И всё! Никакого такси, никакого “поеду”.

Я так отчётливо почувствовал её в своих руках, что член дёрнулся.

Она бы и не сопротивлялась толком, я же видел. Видел, как у неё пульс колотится на шее. Как зрачки во всю радужку. Как дышит через раз.

Она хотела остаться не меньше, чем я хотел, чтобы она осталась.

А я сильно хотел!

В штанах жало, как хотел. Больше того, мне её уже было НАДО. Казалось, ещё немного и я просто взорвусь от этого дикого напряжения.

Но я же не юнец какой-то. Не пацан зелёный, у которого от вида женского тела мозг отключается.

Самоконтроль — наше всё.

Желание остаться и готовность остаться— это две большие разницы. И я, в отличие от некоторых старших хирургов, эту разницу чувствую. А потому самоконтроль и… видимо опять холодный душ.

Но я дождусь, пока она там со своими демонами разберётся. Потому что помимо желания был у неё в глазах ещё один зверь. Страх. Глубокий, вшитый под кожу страх снова ошибиться, снова довериться не тому.

И победить его Соколова должна была сама.

Не буду я её брать вот такую — на нервах, не разобравшуюся в себе. Зачем? Чтобы утром она проснулась и пожалела? Чтобы посмотрела на меня тем же затравленным взглядом, каким смотрела на своего Вадима? Чтоб его…

Нет. Я буду действовать тоньше. Военный я или мимо проходил? Это длительная операция. Тут спешка только повредит.

Ещё бы как-то со своим желанием совладать… Я и забыл уже, каково это — хотеть живого человека так, что сводит зубы. А эта пришла и напомнила.

Метр шестьдесят чистой вредности. Банки свои собирает теперь.

— Нет, Соколова, — произнёс я спокойно, перекрывая собой весь дверной проём.

Она вскинула на меня свои огромные глазищи.

— Что “нет”?

— Я тебя не отпущу никуда в такой поздний час.

Но и брать тебя сегодня тоже не буду, — добавил мысленно.

Я умею ждать.

— Постелю тебе в спальне.

Она захлопала ресницами, окончательно сбитая с толку:

— Что?

— В кровати моей спать будешь. Протестируешь матрас ортопедический. Может, тоже такой захочешь.

Точно захочешь.

Имя моё на нём кричать будешь.

Жаль, не сегодня.

Я тяжело вздохнул и мягко разжал её пальцы — забрал из рук сумку, поставил на пол.

— В твоей кровати? — спросила она тихо.

— Я на диване лягу, давно хотел испробовать это спальное место.

Ага, мечтал прям.

Я развернулся и пошёл в коридор за свежим постельным бельём, спиной чувствуя её ошалелый, прикованный к моим лопаткам взгляд.

Пусть смотрит. Зря я, что ли, каждое утро отжимаюсь и подтягиваюсь на турнике по сотне раз? Пусть разглядывает. Пусть думает.

Пусть привыкает к мысли, что есть, оказывается, мужчины, которые не бросаются на женщину при первой же возможности и не пользуются её слабостью. Мужчины, которым можно доверять.

Конкретно в её случае, конечно, это будет только один мужчина. Я.

А когда она захочет по-настоящему — не на взводе, не сгоряча, а на трезвую голову, глядя мне в глаза, — сама же потянется.

И вот тогда я сдерживаться уже точно не буду.

От одной этой мысли внутри всё вспыхнуло с новой силой, аж жарко стало.

Ждать. Команда “Ждать”, твою ж мать…

— Лёш, да не надо, я лучше дома…

— Ты остаёшься здесь, — отрезал я. — Помогай давай.

Надо занять её делом, чтобы слишком много не сопротивлялась.

Я отвернулся к комоду — за чистым бельём и заодно за поводом не пялиться на её грудь, облепленную футболкой ещё хоть одну лишнюю секунду. Интересно, какие у неё соски? Не интересно, блядь! Сейчас только постельное бельё интересно, Север!

Выдвинул верхний ящик комода.

И завис.

Потому что бельё у меня было. Много. Целая стопка.

Одинаковое.

Всё до единого комплекта — серое. Не “цвет песочного берега в южную летнюю ночь” и не “графит с отливом счастья”, как любят писать в этих ваших каталогах. Просто серое. Тоскливое, форменное, беспросветно казарменно серое.

О! Вот один комплект с еле заметной полоской — видимо, во время покупки меня прямо таки потянуло на буйство красок.

Да ну просто мне раньше было плевать, на чём я сплю. Постель — это место, где ты вырубаешься часа на четыре-шесть между сменами. Просто функция такая для восстановления сил. Какая разница, какого цвета чёртово бельё?

У неё дома наверняка что-нибудь… человеческое. С цветочками. Со звёздочками. А у меня — склад вещевого имущества. Серия “отбой, товарищи офицеры”.

— Давай вот эту, — Соколова сама шагнула вперёд, вытащила из стопки простынь в полоску. Видимо, не выдержала моего паралича. И улыбнулась.

В полоску. Ну чего уж тут. Гулять так гулять, пододеяльник тоже в полоску возьмём.

Я мысленно сделал себе пометку, что надо при случае купить что-нибудь. Не серое, раз уж в моей жизни вдруг завелась женщина, которая расставляет по ванной двенадцать разноцветных банок с косметикой.

Я думал, дальше будет легче, но стелить постель вдвоём оказалось отдельным испытанием на прочность.

Я кинул ей край простыни, она подхватила, встряхнула — и ткань взлетела, надулась парусом и опала на кровать.

А я опять залип.

Потому что в ту секунду, пока полосатое полотно оседало на матрас, мозг услужливо подсунул мне картинку: эта самая простыня, и на ней — Соколичка.

Голая. Расслабленная. Доверчивая.

Да так ярко я представил…

Волосы по подушке, кожа её мягкая. Колени чуть в стороны…

Я моргнул, отгоняя видение. Не помогло.

Один раз я её уже видел — тогда, в ординаторской, когда эта бешеная в отместку устроила мне стриптиз. Стянула халат, осталась в белье, задрала подбородок — мол, съел, товарищ подполковник?

Съел. И теперь нужна добавка. Потому что теперь мне этого было мало. Катастрофически мало.

Мне хотелось видеть её всю. Хотелось знать, какие у неё соски — светлые, тёмные? Крупные или маленькие? Хотелось узнать, какая она внизу. Не то, чтобы это было важно. Просто мне всю её знать хотелось.

Хотелось трогать. Медленно, по сантиметру, всё это тело, которое она так тщательно прячет под мешковатой футболкой.

Услышать, как она сорвётся. Как её голос станет хриплым. Отчаянным.

Почувствовать, как будет цепляться, выгибаться подо мной.

И слова все свои умные забудет разом.

Мне хотелось её так, что я стоял над этой чёртовой кроватью, сжав зубы, и физически чувствовал, как трещит по швам мой хвалёный самоконтроль.

В штанах давило так, что хоть вой.

— Так, — сказала она, и я услышал это той частью сознания, которая ещё оставалась в адеквате. — Знаешь что? Давай лучше я на диване.

Она помолчала под моим хмурым взглядом.

— Или вообще домой.

И смотрит ещё так серьёзно, аргументы приводит. Что-то там про диван. Про габариты что-то.

Милая моя. Знала бы ты, какие у меня сейчас габариты. И что мне с ними теперь делать.

— Нет, — сказал я. Голос вышел ниже, чем надо. — На диване буду я.

— Северов, ну послушай логику…

Логику, блять! Девочка, какая логика?

Вся логика сейчас сводилась к одному короткому глаголу, и был он совсем не про сон.

Я отвернулся к шкафу — за одеялом, — и мысленно, в который раз за вечер, дал себе команду: “Отставить, Северов”.

Не сегодня.

Она ещё не готова, и ты это знаешь.

Ты сам решил, что лучше выждать. Так жди, твою мать, и не пялься на вершинки её сосков, которые видно через мокрую футболку.

Увещевания помогали плохо.

Потому что в голове билась упрямая, шальная даже мысль, что рано или поздно эта женщина будет моя.

Вся.

На этой самой простыне.

Или на другой.

— Ну давай тогда на одной кровати поспим! — вдруг выдала она. — И твоей спине хорошо, и моей.