Глава 8. Столица

Дорога до Аш'Корума заняла четыре дня.

Четыре дня в карете — настоящей, с тяжёлыми шторами и дубовыми скамьями, которые Алина про себя окрестила «орудием пытки с колёсами». Четыре дня, которые превратили её первоначальное восхищение дорогой в сдержанное уважение к людям, которые ездили так регулярно.

Но она смотрела в щели штор — потому что не могла не смотреть.

Мёртвые пустоши закончились к исходу первого дня, и дальше пошло то, что она не ожидала увидеть: живой, настоящий мир. Леса — тёмные, плотные, с деревьями, которые были вдвое выше самых высоких сосен, которые она знала. Деревни с домами из того же чёрного камня, что и замок, — приземистыми, крепкими, с огнями в окнах. Мосты через реки такого насыщенного тёмно-зелёного цвета, что она первый раз увидела и решила, что это водоросли, а потом поняла — просто вода такая. Просто здесь вода зелёная.

Она не говорила Каэрну об этом. Держала внутри, как держат что-то, что хочется рассмотреть подольше, прежде чем описывать словами.

Он сидел напротив неё — спиной к движению, как настаивал, потому что так он слышал дорогу лучше, — и большую часть пути молчал, или повторял с ней протокол, или просто сидел с прямой спиной и слушал то, что снаружи. Она замечала, как он это делает: голова чуть приподнята, ноздри — она сначала не поверила себе, но потом убедилась — чуть расширены, как у человека, который читает воздух. Он знал, когда они въезжали в деревню, раньше, чем она слышала первые звуки. Знал, когда начинался лес — по запаху смолы. Знал, что дорога пошла под уклон, по тому, как изменился крен кареты.

На второй день пути, когда они остановились у придорожного трактира на ночлег, Алина вышла из кареты и едва не упала — ноги затекли, и земля под ними была неожиданно твёрдой после часов тряски. Каэрн вышел следом, протянул руку — автоматически, не думая, — и она взялась, и выровнялась, и он не убрал руку сразу. Ещё несколько шагов они шли так, его рука под её локтем, и Алина думала, что это практично и удобно, и что это единственное, о чём она думает. Не о том, как это приятно. Не о сильной руке, так крепко и нежно поддерживающей её.

На третий день начались более крупные города. Через один из них они ехали почти час — и Алина прилипла к шторе намертво, потому что там был рынок, и она видела вещи, которые хотела рассмотреть, и ткани, которые горели цветом, как нигде на свете, и птицы в клетках такие, каких она не могла описать — не попугаи, не вороны, что-то среднее с синим хвостом — и ей так хотелось выйти, что она почти физически удерживала себя за шторину.

— Что там? — спросил Каэрн.

— Рынок, — сказала она. — Там птицы с синими хвостами.

Молчание.

— Это кервы, — сказал он. — Из южных земель. Их привозят раз в год, перед зимой.

— Они кричат?

— Нет. Поют. По ночам. — Пауза. — Если хочешь — на обратном пути.

Алина отпустила штору. Посмотрела на него.

— На обратном пути, — повторила она тихо.

Он сказал это так просто. Как будто само собой разумеется, что будет обратный путь. Что она будет на этом обратном пути. Что они вместе вернутся, и она услышит, как поют кервы по ночам.

Она не сказала ничего.

На четвёртый день, к вечеру, появилась столица.

Алина увидела её издалека — сначала огни, потом силуэт, потом детали, которые складывались в целое по мере того, как карета спускалась с холма. Аш'Корум был большим. Настоящим большим — не городок при замке и не провинциальный центр, а живой, многолюдный, шумный город, который не заканчивался там, где заканчивался горизонт.

— Мы въезжаем, — сказала она.

— Я слышу, — сказал Каэрн.

— Опишите мне, как вы его помните.

Пауза.

— Справа будет Старая стена, — сказал он. — Она серая, с чёрными башнями через каждые двести шагов. Потом — рыночный квартал, там всегда шумно. Потом улица мастеров, от неё пахнет металлом и кожей. Потом площадь Семи Ветров — там фонтан в центре, он работает даже зимой, потому что под ним горячий источник.

— А дворцовый квартал?

— Дворцовый квартал пахнет розмарином, — сказал он. — Его сажают везде, вдоль всех дорог. Говорят, это старая традиция — чтобы запах помогал принимать верные решения.

— Помогает?

— Не знаю, — сказал он. — Я всегда думал, что нет.

Карета въехала в ворота.

Алина отвела штору, посмотрела на Старую стену — серую, с чёрными башнями, точно как он сказал, — и почувствовала что-то странное и острое: что мир, который он помнит, и мир, который она видит, сейчас совпадают. Что она видит его память. Что стена именно такая, какой он её носил в темноте.

Она не сказала этого вслух. Просто запомнила.

Резиденция Аш'Дар в столице оказалась домом — не замком, просто домом, трёхэтажным, в дворцовом квартале, с розмарином вдоль дорожки к входу. Запах действительно был сильным — острым, чуть хвойным — и Алина втянула его, выходя из кареты, и подумала: ладно, может, и помогает.

Дом открыл пожилой слуга, которого звали Герт, — высокий, с таким лицом, которое умело быть нейтральным в любых обстоятельствах. Он посмотрел на Алину с той же нейтральностью, с которой смотрел бы на мебель, которую неожиданно привезли, и сказал:

— Гостевые комнаты на втором этаже. Ужин через час.

— Хорошо, — сказала она.

Каэрн сказал Герту что-то вполголоса, и Герт ушёл, и они остались в прихожей вдвоём, и Алина огляделась — высокие потолки, тёмное дерево, портреты на стенах, свечи в канделябрах — и подумала, что здесь другой воздух. Более живой. Более густой людьми — не теми, что здесь сейчас, а теми, что были раньше, которых уже нет.

— Завтра утром — аудиенция у Тавора, — сказал Каэрн. — Он будет оценивать. Смотреть, как я держусь. После — встреча с лордом Дейрном. Отдельно.

— Я помню, — сказала она. — Лорд Дейрн — кашляет при волнении, любит, когда его уважают первым.

— Да. — Он помолчал. — На аудиенции у Тавора — ты рядом. Как обычно.

— Справа.

— Справа.

Пауза.

— Алина.

— Что?

— Если что-то пойдёт не так — скажи мне сразу. Не пытайся исправить сама.

Она посмотрела на него.

— А если нет времени сказать?

Тихая пауза.

— Тогда — действуй. Но скажи потом.

— Договорились.

Ночь она провела плохо.

Комната была удобной — лучше, чем в замке, честно говоря, мягче и теплее — но в ней не было запаха ночного ириса, и она забыла взять банку, и это было, конечно, совершенно несущественно, но почему-то именно это мешало уснуть больше всего.

Или не это.

Может быть — то, что здесь, в столице, с её дворцовым кварталом и тридцатью восемью лордами, она вдруг очень остро почувствовала то, что умудрялась не чувствовать в замке на краю пустошей: что она чужая. Что у неё нет здесь ни прошлого, ни имени, которое что-то значит. Что завтра она войдёт в зал, где соберутся люди, для которых она — никто, и она должна держаться так, как будто это не так, и ни один мускул на лице не должен дрогнуть.

Она думала об этом до трёх ночи.

Потом встала, умылась, выпила воды, сказала себе вслух: «Ты внезапно принимала роды у молоденькой девушки в три утра в переполненном приёмном покое. Ты справишься с придворным этикетом», — и легла обратно.

Уснула в четыре. Аудиенция была назначена на десять утра.

Алина оделась в то, что Марра собрала ей перед отъездом, — тёмно-зелёное платье с широким поясом, простое, но правильно сшитое, из ткани, которая держала форму и не мялась. Волосы убрала назад — плотно, аккуратно, так, чтобы ничего не выбивалось, потому что сегодня было не время для рыжих прядей в разные стороны.

Каэрн ждал её внизу.

Она сошла по лестнице и увидела его — в военном, тёмном, с той выправкой, которая стояла в нём как стержень и которую ничто не брало, — и остановилась на последней ступеньке.

Он был красив.

Она думала об этом раньше, мельком, краем сознания, но сейчас — в полном утреннем свете, в парадном, перед тем, как выйти в город, — это было просто фактом, который нельзя было не заметить. Высокий, тёмный, с шрамом, который делал его лицо не изуродованным, а отмеченным — как бывают отмечены люди, пережившие что-то настоящее. Белые глаза в этом свете казались чуть светло-серыми.

— Ты готова, — сказал он. Не вопрос — он услышал её шаги на лестнице и знал.

— Почти, — сказала она. — Скажите мне, что вы слышите.

— Что?

— Снаружи. Что слышите прямо сейчас?

Он помолчал секунду.

— Розмарин, — сказал он. — Ветер с севера. Лошади у соседнего дома. Отдалённый колокол — это башня Тавора, значит, нам ещё двадцать минут.

— Вы готовы, — сказала она.

Тихая пауза.

— Да, — сказал он.

Они вышли вместе.

Резиденция имперского посланника Тавора была в пяти минутах пешком — Алина шла справа и чуть впереди, что было их молчаливым договором, установившимся само собой: она первой замечала ступени, пороги, людей, которые шли навстречу, и направление её шага было для него подсказкой без слов. Никто, смотревший со стороны, не видел ничего, кроме двух людей, которые идут рядом.

Тавор принял их в рабочем кабинете — просторном, заваленном бумагами, с запахом воска и чернил.

— Лорд Аш'Дар, — сказал он, вставая. — Рад видеть вас в добром здравии.

— Тавор, — ответил Каэрн, и Алина увидела, как посланник секунду смотрит на его лицо с той осторожной внимательностью, с которой смотрят, когда проверяют слухи.

Она встала справа, руки сложила спокойно — не сцепленными, это выдало бы напряжение.

— Ваша целительница, — сказал Тавор, кивая ей.

— Алина Светова, — сказала она.

— Дальние земли?

— Очень дальние.

Тавор посмотрел на неё чуть дольше, чем требовалось для простой вежливости, и она поняла, что он умный — гораздо умнее, чем выглядит за своими бумагами, — и что он что-то замечает. Может быть, акцент. Может быть, что-то в манере держаться, которая была не совсем здешней.

Он не сказал об этом.

Разговор с Каэрном был деловым — совет, протокол, обязательства. Алина стояла рядом и делала свою работу: тихий шёпот справа, когда Тавор двигался —он встал, теперь к окну, смотрит на вас;Достал бумаги, читает;Улыбнулся — но глаза нет. Каэрн реагировал безупречно — поворачивался чуть в нужную сторону, держал взгляд на уровне голоса, ни разу не промахнулся.

Двадцать минут.

Потом они вышли на улицу, и Алина выдохнула — медленно, чтобы не показывало — и сказала:

— Нормально.

— Он что-то заметил, — сказал Каэрн тихо.

— Может быть. Но не сказал. — Она помолчала. — Он осторожный человек. Осторожные люди не говорят того, в чём не уверены.

— Это не делает его безопасным.

— Я знаю. Но пока — нормально.

Они шли по улице с розмарином, и Алина думала, что, кажется, запах действительно немного помогает.

Лорд Дейрн принял их в полдень.

Это был старый человек — очень старый, лет восьмидесяти, с лицом, на котором прожитое легло честно, без попыток убрать складки и тяжесть. Он встал им навстречу медленно, опираясь на трость, и Алина сразу поняла: этот человек привык, что ему уступают, а не он уступает.

— Каэрн Аш'Дар, — сказал он. — Ты стал совсем нелюдимым.

— Дела в землях, — сказал Каэрн.

— Дела в землях, — повторил Дейрн без иронии, но с той интонацией, которая означала, что он в это не верит, но вежлив достаточно, чтобы не говорить вслух. — А это кто?

— Алина. Целительница.

Дейрн посмотрел на неё — долго, с той стариковской прямотой, которая не стесняется изучать.

— Целительница, — повторил он. — Из дальних земель, судя по виду. У вас там все такие — прямые?

— Стараюсь, — сказала Алина.

Дейрн хмыкнул — не неодобрительно.

— Садитесь. Оба.

Они сели, и Алина заняла позицию — справа и чуть ближе, чем обычно, потому что Дейрн говорил тихо и периодически кашлял, что создавало паузы, которые она должна была заполнять быстро.

Разговор шёл о совете, о распределении земель на севере, о каком-то старом военном договоре, который несколько лордов хотели пересмотреть. Алина следила за Дейрном, шептала, переводила пространство в слова, — и одновременно думала, что это странно и странно хорошо: быть здесь, в этом кресле, рядом с этим человеком, в этом городе за семь тысяч километров от Саратова или за семь тысяч лет — она не знала точно, как измерить расстояние между мирами.

На двадцатой минуте Дейрн закашлялся — сильнее обычного, с той задержкой, которую Алина узнала по первым секундам: не обычный кашель. Что-то в груди.

Она наклонилась чуть вперёд, прежде чем успела остановить себя.

— Это давно? — спросила она.

Дейрн посмотрел на неё. Потом — на Каэрна. Потом снова на неё.

— Что давно? — спросил он.

— Вот этот — с задержкой. Это не горло.

Пауза.

— Месяца три, — сказал Дейрн. С интонацией человека, которого несколько месяцев не спрашивали о его самочувствии напрямую.

— Врача видели?

— Видел. Говорит — возраст.

— Возраст — не диагноз, — сказала Алина. — Если хотите, я посмотрю. Не сейчас — сейчас неудобно. Но если хотите.

Дейрн смотрел на неё с выражением, которое она не сразу расшифровала. Потом — неожиданно — усмехнулся. Не широко, уголком рта.

— Целительница из дальних земель, — сказал он. — С прямым взглядом и без реверансов. — Он покачал головой. — Где ты её нашёл, Каэрн?

— Она сама нашлась, — сказал Каэрн.

— Уже второй раз слышу этот ответ, — пробормотал Дейрн и снова закашлялся, на этот раз тише. — Хорошо, целительница. Приходи завтра утром. Посмотришь.

Алина кивнула.

Каэрн ничего не сказал, пока они не вышли на улицу.

Потом сказал:

— Ты нарушила протокол.

— Я знаю, — сказала она.

— Это была рабочая встреча.

— Я знаю. Но у него кашель с задержкой, а это бывает только при двух вещах, и обе требуют внимания. Я не могла молчать.

Молчание.

— Он тебе понравился, — сказал Каэрн.

— Он честный человек, — сказала Алина. — Это видно.

— Ты это видишь за двадцать минут?

— Иногда за пять.

Он молчал ещё немного, пока они шли по розмариновой улице.

— Дейрн будет на совете, — сказал он наконец. — И теперь будет тебя помнить. Это не плохо.

— Я рада, — сказала она.

— Но больше так не делай без предупреждения.

— Постараюсь.

— Это не ответ.

— Я знаю.

Он вздохнул — коротко, почти неслышно, — и что-то в этом вздохе было такое человеческое и такое знакомое, что Алина невольно улыбнулась — в сторону, чтобы он не услышал по голосу.

Ужин в резиденции был тихим.

Герт накрыл на двоих, поставил вино, которое Алина попробовала и решила, что это лучшее, что она пила в жизни — тёмное, чуть пряное, с послевкусием, которое держалось долго. Они ели почти молча, и это молчание было хорошим: они оба думали об одном и том же, и говорить было не нужно.

Потом Каэрн сказал:

— Завтра вечером — совет. Там будет Сейрин.

— Я знаю.

— Он будет искать возможность поговорить с тобой отдельно.

— Я буду держаться рядом с вами.

— И всё равно найдёт. — Пауза. — Не говори ему ничего о том, что происходит между нами.

Алина подняла взгляд.

— Что именно происходит между нами? — спросила она тихо. Не кокетливо, не провокационно. Честно.

Долгое молчание.

Каэрн держал бокал, и пальцы его чуть сдвинулись по ножке — едва заметное движение, которое она уже умела считывать как замешательство.

— Не знаю, как это называется, — сказал он наконец.

— Я тоже, — сказала Алина. — Но Сейрину я ничего не скажу. Обещаю.

Он кивнул.

Потом — неожиданно, без предисловий:

— Алина. Ты хорошо держалась сегодня.

Она смотрела на него — на этот профиль, на эти белые глаза, на шрам в свете свечи — и думала, что он говорит это так, как говорят «спасибо» люди, которые не привыкли говорить «спасибо». Прямо, без украшений, потому что украшений нет.

— Вы тоже, — сказала она.

Он чуть качнул головой — как делал иногда, когда что-то принимал, не возражая.

Они допили вино.

И Алина поднялась к себе, и разделась, и легла в слишком мягкую постель, и лежала в темноте, и думала, что завтра — совет. Тридцать восемь лордов. Сейрин. Настоящий экзамен.

И где-то за этим экзаменом — маг, который откроет ей дорогу домой.

Она думала об этом и не могла понять, почему мысль о маге больше не приносит того облегчения, которое должна приносить.

Зал Семи Колонн был именно таким, каким его описывал Каэрн.

Семь колонн из белого камня, высотой в три человека, с вырезанными на них гербами. Длинный стол в форме подковы — так, чтобы никто не сидел спиной к двери и никто не сидел во главе, только Его Величество, чьё место стояло пустым — он никогда не приезжал лично. Высокие окна, через которые шёл свет, сейчас серый — день выдался пасмурным, как по заказу.

Люди собирались постепенно, и Алина стояла справа от Каэрна у колонны и делала свою работу: называла тихо, описывала, предупреждала. Он держался так, как будто видел всё сам, — ровно, спокойно, с той спокойной уверенностью, которая была в нём естественной, как дыхание.

Лорд Аккар подошёл первым — крепкий, военный, с открытым лицом, — пожал Каэрну руку так, как жмут руку людям, с которыми делили что-то серьёзное. Алина почувствовала, как Каэрн чуть расслабился при этом рукопожатии — на ту самую долю градуса.

Лейра Сол вошла последней — синее, как и было обещано, с такой безупречной осанкой, что Алина невольно выпрямилась. Она посмотрела на Алину мгновенно и точно, как смотрят люди, которые привыкли оценивать чужих быстро, — и Алина выдержала взгляд, не отводя глаз.

Лейра едва заметно кивнула.

Алина кивнула в ответ.

Сейрин появился за несколько минут до начала — как всегда, вовремя, как всегда, с улыбкой. Подошёл к Каэрну, сказал несколько слов — вежливых, коротких — и посмотрел на Алину с тем же светлым любопытством, что и в замке.

— Рад снова видеть вас, — сказал он.

— И я, — сказала Алина.

Совет начался.

Два часа протокола, дебатов, решений — Алина шептала, Каэрн держался, зал жил своей жизнью. Она устала к середине, но не позволила этому выйти наружу — держала спину прямой, голос ровным, взгляд внимательным.

Всё шло нормально.

Всё шло хорошо.

А потом, в перерыве, когда все поднялись и зал загудел голосами, Сейрин подошёл к ней — быстро, точно, как человек, который ждал этого момента, — и сказал вполголоса, так, что слышала только она:

— Алина. Мне нужно вам кое-что сказать. Это важно — для Каэрна. Я хотел бы сказать ему сам, но вы ближе к нему сейчас, чем кто-либо. — Он говорил торопливо, без той обычной плавности, и она почувствовала, что это настоящее — или очень хорошо сыгранное настоящее. — Слепота Каэрна — это не просто рана. Её можно вылечить. Я знаю как.

Алина смотрела на него.

— Есть маг, — продолжал Сейрин. — Он живёт здесь, в столице. Он работал с магическими поражениями зрения — успешно. Я видел это. Я разговаривал с ним. Он согласен попробовать. — Пауза. — Но Каэрн должен согласиться сам. А он не согласится, если я предложу. Вы знаете почему.

Она знала.

Потому что он не доверяет Сейрину. Потому что между ними что-то произошло, и это что-то стоит между любым предложением Сейрина и возможностью его принять.

— Почему вы говорите мне это? — спросила она.

— Потому что вы скажете ему. И он, может быть, выслушает.

— Почему вы вообще этим занимаетесь? — спросила она, и в голосе её не было враждебности — только честный вопрос, тот самый, который требовал честного ответа.

Сейрин смотрел на неё.

На секунду — одну только секунду — что-то в его лице стало другим. Не красивым и не обаятельным. Просто — настоящим. Усталым, что ли. Как бывает у людей, которые слишком долго носят что-то тяжёлое и иногда, в неожиданный момент, роняют маску.

— Потому что я его знаю дольше, чем вы, — сказал он тихо. — И потому что некоторые вещи нельзя исправить, но можно попробовать.

Она не успела ответить — зал снова начал собираться, перерыв заканчивался.

— Подумайте, — сказал Сейрин и отошёл.

Алина вернулась к Каэрну — встала справа, как всегда, — и несколько секунд просто стояла, глядя в зал, где рассаживались лорды.

— Что? — спросил Каэрн тихо, не поворачиваясь.

— Потом, — сказала она. — После совета.

Молчание.

— Что-то плохое?

Она думала секунду.

— Не знаю, — сказала она честно. — Может быть, наоборот.

Совет продолжился.

Алина стояла справа и делала свою работу, и снаружи всё было ровно и спокойно, а внутри у неё крутилась одна мысль, которую она не могла остановить: если Сейрин говорит правду — если слепоту Каэрна можно вылечить — то это меняет всё.

Это меняет то, зачем она здесь. Это меняет то, когда она уйдёт. Это меняет — она не позволила мысли договорить. Не здесь. Не сейчас. Потом.

Она чувствовала, как Каэрн стоит рядом — тепло, выправка, запах смолы и дерева, — и думала, что «потом» наступит слишком быстро.

А вместе с ним — решение, которое она не знала, как принять.

После совета, уже в резиденции, когда Герт принёс чай и ушёл, Алина рассказала ему всё. Слово в слово.

Каэрн слушал молча — с той абсолютной неподвижностью, которая означала, что он слышит каждое слово и не пропускает ни одного. Она не добавляла от себя. Просто передала — что сказал, как сказал, как выглядел, когда сказал.

Когда она закончила, молчание длилось долго.

— Ты ему веришь? — спросил Каэрн наконец.

— Не знаю, — сказала Алина. — Я верю, что он говорил серьёзно. Верю ли я, что он говорил правду — другой вопрос.

Каэрн встал. Прошёл к окну — привычно, точно — и остановился там, спиной к ней, лицом к городу, который он не видел.

— Маг, — сказал он. Тихо, как пробуют слово, которое давно не произносили.

— Да.

— Сейрин уже приходил ко мне с магами. — Голос его был ровным, но Алина слышала под ровностью то, что под ней было. — Три раза. После битвы. Они все говорили, что попробуют. Один из них чуть не убил меня.

Алина стиснула пальцы.

— Он знает об этом?

— Знает. Он был тогда. — Пауза. — Он видел.

Молчание.

— Каэрн, — сказала она. — Вы не обязаны. Никто не обязывает.

— Я знаю.

— Это ваше решение. Только ваше.

Он стоял у окна, и она смотрела на его спину — прямую, напряжённую, — и понимала, что сейчас происходит что-то, во что она не должна вмешиваться. Что это его борьба, и она может быть рядом, но не за него.

— Если бы ты была на моём месте, — сказал он наконец, тихо, — ты бы попробовала?

Алина думала.

— Да, — сказала она. — Но я — это я. У меня другой опыт. — Пауза. — Я бы сначала поговорила с этим магом сама. Посмотрела на него. Задала вопросы, которые задаёт врач другому врачу. Не для того, чтобы решить за вас, — для того, чтобы иметь информацию.

Долгое молчание.

— Ты хочешь с ним поговорить.

— Если вы разрешите.

Ещё молчание. Потом:

— Завтра утром, — сказал он. — Я скажу Сейрину.

Алина выдохнула.

— Хорошо.

— Алина.

— Что?

Он не оборачивался. Стоял у окна, лицом к городу, который не видел, и голос его был тихим — тихим, как в библиотеке, когда говорят о том, что по-настоящему.

— Если этот маг скажет «нет», — произнёс он, — я должен знать это тоже. Не только «да».

— Я скажу вам правду, — сказала Алина. — Что бы он ни сказал.

Он кивнул.

Повернулся от окна.

И она увидела его лицо — спокойное, закрытое, как всегда, — но в нём было что-то, чего она раньше не видела. Что-то тонкое и острое, как первая трещина в стекле, которую ещё не видно, но уже есть.

Надежда.

Она поняла это и испугалась за него — тихо, глубоко, по-настоящему. Потому что надежда — это хорошо, но надежда, которая разбивается, — это хуже, чем если бы её не было.

Она не сказала этого вслух. Просто подошла к нему — близко, ближе, чем обычно — и взяла его руку. Так же, как он брал её тогда, в комнате. Молча, без объяснений.

Он не отнял руку. Стоял и держал её ладонь в своей, и снаружи был вечерний Аш'Корум с розмарином и огнями, и где-то там был маг, который, может быть, мог вернуть ему свет.

А она думала, что завтра утром пойдёт к этому магу и задаст все вопросы, которые знает.

И что она очень, очень хочет, чтобы ответ был «да».