Глава 9. Маг

Утром было холодно.

Аш'Корум в ноябре оказался другим, чем она представляла по рассказам Каэрна, — живым, шумным, с тем особым городским запахом, который есть у всех больших городов независимо от мира: дым, мокрый камень, хлеб из соседней лавки. Алина шла по улице рядом с Сейрином — Каэрн остался в резиденции, они договорились так, что сначала она поговорит с магом одна, как врач с врачом, — и думала, что ноябрь везде ноябрь, каким бы небом над тобой ни было.

Сейрин шёл рядом с той привычной лёгкостью, с которой ходят люди, привыкшие к этому городу и к тому, что их здесь замечают. Алина держалась чуть в стороне и думала, что, возможно, она ошибается в нём. Что, возможно, под этой обаятельной поверхностью есть что-то настоящее, что она просто ещё не видит.

А потом думала, что именно так работает обаяние — заставляет думать именно это.

— Он живёт в квартале магов, — сказал Сейрин. — Это здесь недалеко. Его зовут Аст Вейр. Он практикует лет тридцать, специализируется на магических поражениях — не боевых, а именно системных, глубоких. Таких, которые берутся не клинком, а заклинанием.

— Сколько случаев с поражением зрения он вёл?

— Несколько. Три или четыре, насколько я знаю.

— С каким результатом?

— Двое восстановились частично. Один — полностью.

— Один не восстановился?

— Один — нет. — Пауза. — Это был другой тип поражения. Менее сложный, как ни странно, — проще по форме, но глубже по расположению. У Каэрна — иначе.

— Откуда вы знаете, как именно у Каэрна? — спросила Алина.

Сейрин посмотрел на неё сбоку.

— Я был там, когда это случилось, — сказал он ровно. — Я видел, чем его ударило. Я знаю, что это за заклинание.

В его голосе не было ничего — ни вины, ни боли, ни облегчения. Просто факт. Алина отметила это и не стала разматывать — не сейчас.

— Хорошо, — сказала она. — Я поговорю с ним сама.

— Именно на это я и рассчитываю, — сказал Сейрин.

Квартал магов был тихим.

Не пустым — в нём жили люди, горели огни, пахло чем-то, что Алина определила как горящие травы, — но тихим так, как бывают тихими места, где привыкли думать. Дом Аста Вейра был невысоким, каменным, с синей дверью, на которой висел медный знак — круг с вписанным в него деревом, корни которого уходили вниз и превращались в молнию.

Сейрин постучал.

Им открыл сам маг — невысокий, лет шестидесяти, с той рассеянной внимательностью, которая бывает у людей, думающих сразу о нескольких вещах. Его руки были в следах чего-то тёмного — не грязь, что-то другое, магическое.

— А, — сказал он, посмотрев на Алину. — Это и есть та, о которой вы говорили? Целительница?

— Я, — сказала Алина. — Можно войти?

Он посмотрел на Сейрина.

— Один момент, — сказал Сейрин. — Я подожду снаружи.

Алина вошла.

Аст Вейр оказался именно тем человеком, с которым она умела разговаривать, — практиком, который думает задачами, а не теориями. Они сидели в его рабочей комнате — заваленной книгами, склянками, схемами на больших листах — и говорили час. Может быть, дольше. Алина задавала вопросы, он отвечал, она переспрашивала, он уточнял, и к концу этого разговора у неё было достаточно, чтобы составить мнение.

Он знал, что делает.

Это было видно — не по уверенности, уверенность бывает и у шарлатанов, — а по тому, как он говорил о механизме поражения. По тому, что сказал: «Я не гарантирую ничего, потому что никто не может». По тому, что описал риски раньше, чем описал возможный результат.

Врачи так и делают. Хорошие врачи — именно так.

— Что вам нужно, чтобы оценить конкретный случай? — спросила она в конце.

— Увидеть пациента, — сказал Вейр. — Поговорить с ним. Провести диагностику. — Пауза. — Это займёт несколько часов. И он должен прийти сам, добровольно, не под давлением. Магические системы чувствуют сопротивление — оно мешает.

— Я понимаю, — сказала Алина.

— И ещё одно, — сказал Вейр. — То, чем его ударило — это была сильная магия. Очень конкретная. Не боевое заклинание общего действия. — Он посмотрел на неё. — Это было направленное. Специально в глаза.

Алина держала взгляд ровно.

— Вы говорите, что это было намеренное ослепление.

— Я говорю, что технически — это было именно то, чем выглядит, — сказал Вейр. — Не побочный эффект битвы. Прицельный удар.

Алина вышла от него на улицу с тяжестью в груди, которую не могла сразу разобрать на части.

Сейрин ждал у двери, опираясь на стену — непринуждённо, как человек, который умеет ждать и не показывать, что ждал.

— Ну? — спросил он.

— Он согласен попробовать, — сказала Алина. — Результат не гарантирован, но он профессионал. Это настоящий врач, а не шарлатан.

— Я знал, — сказал Сейрин.

— Он сказал ещё одну вещь, — произнесла Алина ровно, глядя на него прямо. — О природе поражения.

Что-то в лице Сейрина изменилось — едва, на долю секунды.

— Я знаю, что он сказал, — произнёс советник тихо.

— Тогда вы знаете, что я скажу Каэрну всё. Включая это.

Долгая пауза.

— Я знаю, — сказал Сейрин. И в этот раз в его голосе было что-то, чему она не нашла названия — что-то тёмное и старое, как бывает у людей, которые сделали что-то непоправимое и с тех пор живут рядом с этим каждый день.

Она не стала ничего добавлять.

Развернулась и пошла обратно в резиденцию.

Каэрн ждал её в кабинете.

Не сидел — стоял у стола, как стоят люди, которым сложно сидеть, когда ждут чего-то важного. Она вошла, и он повернулся к ней сразу — точно, мгновенно.

— Что?

Алина закрыла дверь.

Подошла к нему — не останавливаясь у порога, как обычно, а прямо к нему, к столу, встала рядом, — и положила руки на столешницу, собираясь с мыслями.

Потом подняла взгляд.

— Он профессионал, — сказала она. — Я ему верю. Он говорит, что шанс есть — реальный, не фантомный. Вероятность полного восстановления — меньше половины, но частичное — значительно выше. Он хочет вас осмотреть, прежде чем говорить точнее.

Каэрн слушал. Неподвижно.

— И ещё, — сказала Алина. — Он сказал мне, чем именно вас ударило. — Она сделала паузу. — Это было прицельное заклинание, Каэрн. Не боевой отброс, не случайный удар. Кто-то намеренно целился в ваши глаза.

Тишина.

Такая тишина, в которой можно услышать, как горит свеча.

— Я знаю, — сказал он.

Алина смотрела на него.

— Вы знали.

— Да.

— Давно?

— С первой недели. Как только прошло первое заклинание, которое пытались использовать для лечения, — стала видна структура поражения. — Пауза. — Я знаю, кто это сделал.

Алина молчала.

— Вы не говорили, — сказала она наконец.

— Нет.

— Почему?

Каэрн медленно отошёл от стола — к окну, туда, где всегда стоял, когда говорил о чём-то трудном, — и она не стала его останавливать. Дала дойти, дала встать там, где ему было нужно.

— Потому что это мой враг, — сказал он. — И пока он считает, что я не знаю — у меня есть преимущество.

Алина поняла это не сразу. А когда поняла — почувствовала, как что-то в её груди сжалось от этого: от того, что он шесть месяцев нёс это знание в одиночку. Знал, кто его ослепил. Знал — и молчал. И ходил по замку ночью, и считал шаги, и держал плечи прямыми.

— Сейрин? — спросила она тихо.

Долгая, очень долгая пауза.

— Возможно, — сказал он. — Или кто-то из его круга. Это я ещё не знаю точно.

Алина смотрела на его спину — прямую, как всегда, неизменную — и думала, что этот человек поразительный. По-настоящему поразительный. Что большинство людей на его месте сломались бы или сгорели в ярости, или закрылись так, что до них вообще не добраться, — а он выбрал ждать. Выбрал знать и не показывать. Выбрал держаться.

— Каэрн, — сказала она.

— Что.

— Я хочу, чтобы вы пошли к магу.

Молчание.

— Это риск, — сказал он.

— Я знаю. Но я буду с вами. И если что-то пойдёт не так — я врач, и я буду рядом физически. — Она сделала шаг к нему — к окну, к его спине. — И ещё: если тот, кто это сделал, знает, что лечение возможно — у него есть причина не дать ему случиться. Значит, ждать опаснее, чем пробовать.

Он молчал долго. Очень долго.

Потом повернулся.

Не к окну — к ней. Полностью, как поворачиваются, когда хотят видеть, — хотя он не мог. Белые глаза смотрели прямо на неё, и в этот раз она не отвела взгляд.

— Ты боишься за меня, — сказал он. Не вопрос.

— Да, — сказала она просто.

— Почему?

Алина подумала, стоит ли говорить правду.

И сказала:

— Потому что мне не всё равно, что с вами будет. — Пауза. — Это, наверное, звучит неудобно в рамках нашего договора.

Что-то в его лице — глубоко, за привычной броней — сдвинулось. Она видела это, хотя объяснить словами не смогла бы.

— Не неудобно, — сказал он тихо.

Они стояли в двух шагах друг от друга, и за окном был холодный Аш'Корум с его розмарином и огнями, и в комнате было тихо, и Алина думала, что два шага — это очень мало.

Потом он сказал:

— Хорошо. Я пойду к нему.

Аст Вейр принял их в тот же день, к вечеру.

Его рабочий кабинет был другим при свечах — меньше, теплее, с запахом горящих трав, который Алина уже начала различать: это был дубовый шалфей, который здесь использовали для концентрации. Она знала это из Марриных банок.

Маг осматривал Каэрна долго — больше часа, с инструментами, которые Алина не могла назвать, но в которых угадывала логику: диагностические, каждый отвечал за свой слой. Она сидела в углу и не мешала, но не уходила.

Каэрн сидел прямо, как всегда, но она видела — по напряжению в руках, по тому, как сжаты пальцы на коленях, — что это стоит ему усилия. Это был не просто осмотр. Это было — снова позволить кому-то подобраться к тому, что причиняло боль.

В какой-то момент маг попросил её выйти.

Она вышла.

Стояла в узком коридоре, прислонившись к стене, и слушала тишину за дверью. Или почти тишину — иногда доносился голос Вейра, что-то короткое, и молчание Каэрна в ответ.

Она поняла, что стиснула руки.

Разжала.

Подышала.

Этот человек за закрытой дверью нёс шесть месяцев в темноте что-то, что большинство людей не смогли бы нести шести недель. И не сломался. И пришёл сюда — потому что она попросила. Потому что доверяет ей — «частично», как сказал, но это «частично» за эти дни выросло, она чувствовала это, как чувствуют изменение давления — кожей, не прибором.

Дверь открылась через полтора часа.

Вейр вышел первым. Посмотрел на Алину с тем особым выражением, с которым врачи смотрят на коллег, когда хотят сказать что-то сложное.

— Это возможно, — сказал он. — Труднее, чем я думал, но возможно. — Пауза. — Три сеанса. Первый — здесь, остальные два — с интервалом в неделю. После первого будет ясно, насколько хорошо отвечает структура.

— Риски? — спросила она.

— Те же, что я называл. Головная боль — гарантированно после первого. Возможно — несколько дней слабости. Вероятность ухудшения — малая, но есть.

— Насколько малая?

— Десять процентов. — Пауза. — Вероятность частичного восстановления — шестьдесят. Полного — тридцать.

Тридцать процентов.

Алина кивнула.

— Я войду, — сказала она.

Вейр посторонился.

Каэрн сидел на том же стуле — прямо, с опущенными руками. Лицо было спокойным, но она уже умела читать то, что под спокойным: что-то в нём было другим, чем час назад. Что-то, что появляется у людей после разговора о вещах, которые они боялись услышать и всё-таки услышали.

— Слышал? — спросила она.

— Слышал, — сказал он. — Здесь стены тонкие.

— И?

Пауза.

— Тридцать процентов, — сказал он. — Это много или мало?

Алина подошла к нему и встала рядом — близко, так, что он слышал её дыхание.

— Месяц назад, — сказала она, — я упала с моста и оказалась в другом мире. По теории вероятности, этого вообще не должно было случиться.

Он помолчал.

— Ты говоришь, что тридцать процентов — это достаточно.

— Я говорю, что тридцать процентов — это ваше решение, не моё. — Она присела рядом с ним на край стула, который придвинула — близко, боком к нему, так, что плечи почти касались. — Я здесь. Что бы вы ни решили.

Он повернул голову к ней.

В комнате было тихо. Пахло дубовым шалфеем и чем-то свежим, зимним, что шло от его одежды — морозный воздух улицы, которую они прошли. Она была очень близко от него — так близко, что видела каждую деталь его лица: шрам в мягком свете свечи, линию скулы, белые глаза, которые были направлены точно на неё — с той безупречной точностью, которую она давно перестала объяснять.

— Первый сеанс — сегодня? — спросил он.

— Если хотите.

— Тогда сегодня.

Она встала и пошла к двери позвать Вейра, и уже у двери остановилась, потому что почувствовала — пальцы его руки сомкнулись вокруг её запястья. Легко, без давления. Просто — не отпустил.

Она обернулась.

— Ты останешься, — сказал он. Не вопрос. Просьба, замаскированная под утверждение, которую он, видимо, не умел произносить иначе.

— Останусь, — сказала она.

Его пальцы разжались.

Первый сеанс длился около часа.

Алина сидела у стены и смотрела на то, что делал Вейр, — как работает магия в этом мире: медленно, точно, с той сосредоточенностью, которая была ей понятна. Свет шёл от рук мага — не яркий, ровный, серебристый — и ложился на лицо Каэрна мягко, как зимнее солнце.

Он не двигался.

Она смотрела на него и думала, что это странно и правильно — видеть его вот так: без выправки и без брони, просто сидящим, с закрытыми глазами, доверившимся чужим рукам. Это была уязвимость, которую он почти никому не показывал, и то, что она видела её — что он позволял ей видеть — что-то делало с ней изнутри, медленно и необратимо.

Где-то в середине сеанса его руки, лежавшие на коленях, сжались. Не сильно — просто напряглись. Ей это было видно по побелевшим костяшкам.

Она встала, тихо пересекла комнату и села рядом — на маленький стул, который придвинула к нему вплотную. Потом просто положила ладонь поверх его сжатых пальцев. Молча, ничего не объясняя.

Его пальцы разжались под её рукой.

Вейр не прерывался, не смотрел на неё — он был в своей работе полностью, и она была в своей. Просто держала его руку, и он не отнимал, и это было достаточно.

Когда всё закончилось и Вейр отступил назад, Каэрн открыл глаза.

Те же — белые, незрячие. Ничего не изменилось внешне. Она это знала, так и должно быть после первого сеанса, но всё равно на секунду — одну только секунду — в ней что-то сжалось в ожидании.

— Ничего не видишь пока? — спросил Вейр.

— Нет, — сказал Каэрн. Ровно.

— Это нормально. Через сутки — посмотрим. Сейчас — болит?

— Пока нет.

— Будет. К ночи начнётся давление — это я предупреждал. — Вейр вытер руки. — Возьмите вот это. — Он дал Алине маленький флакон. — Три капли в воду, при сильной боли. Не больше трёх раз в сутки.

Она взяла флакон и убрала в карман.

Каэрн встал — чуть медленнее, чем обычно, и она это заметила, встала рядом — и они вышли на улицу вместе.

Вечером стало холоднее.

Аш'Корум к ночи менялся — огни становились мягче, голоса тише, улицы уже. Они шли обратно пешком — она предложила карету, он отказался, и она поняла почему: ему нужен был воздух, нужно было идти, нужно было что-то делать после часа неподвижности.

Он шёл рядом с ней, и она шла рядом с ним, и между ними было то расстояние, которое давно уже перестало быть расстоянием — сантиметров десять, не больше, их плечи иногда касались при ходьбе, и никто не отодвигался.

— Как вы? — спросила она.

— Странно, — сказал он.

— Странно — это лучше, чем плохо.

— Это другое, — сказал он. — Не в смысле самочувствия. В смысле... — Он замолчал, подбирая слово. — Как будто что-то сдвинулось. Не в голове — глубже.

Алина думала об этом, пока они шли.

— Иногда так бывает, — сказала она, — когда позволяешь себе что-то попробовать. Что-то, что боялся пробовать.

Он не ответил. Но она слышала — по его дыханию, по тому, как он шёл, — что он думает об этом.

На одном из поворотов улица была мокрой — ночная роса легла на брусчатку, и Алина почти поскользнулась. Он почувствовал это раньше, чем она успела среагировать — рука его оказалась у неё на талии, твёрдая и быстрая, — и она выровнялась, опираясь на него, и секунду они стояли так: его рука на её талии, её рука непроизвольно легла на его предплечье, и между ними было меньше полшага, и она чувствовала тепло от него — сквозь пальто, сквозь одежду, просто тепло, живое и конкретное.

— Спасибо, — сказала она.

Он не убрал руку сразу.

Она это заметила — как что-то, что заметишь, только если ждёшь. Он держал её у талии ещё несколько секунд, пока они снова не пошли, и когда рука его убралась, на её боку осталось это тепло — след от его ладони, как будто на ткани.

Она смотрела прямо перед собой и думала, что вечер в Аш'Коруме был слишком хорош. Что розмарин на этой улице пах слишком сильно. Что от него пахло морозом и смолой, и это сочетание становилось для неё опасным — потому что она начинала узнавать его по запаху раньше, чем слышала шаги, и это что-то говорило о том, в какую сторону движется то, чему она отказывалась давать имя.

— Каэрн, — сказала она.

— Что.

— Завтра, когда начнётся боль — скажите мне. Вы обещали.

— Я помню, что обещал.

— Хорошо.

Они дошли до резиденции. Герт открыл дверь, и в прихожей было тепло — очаг, свечи, запах горячего ужина. Алина сняла пальто, повесила на крюк, обернулась.

Каэрн стоял в прихожей и, судя по всему, слушал дом — как он всегда делал, первые несколько секунд в любом пространстве. Она смотрела на него — на этот профиль, на шрам, на прямую спину, которая, кажется, никогда не уставала, — и думала, что он красивый. Просто красивый, без оговорок, и ей надоело делать вид, что она этого не думает.

— Алина.

— Что?

— Ты смотришь на меня.

Она не удивилась тому, что он это почувствовал.

— Смотрю, — согласилась она.

— Почему?

Она подумала секунду — стоит ли — и сказала правду:

— Потому что хочу.

Тишина в прихожей стала другой — плотной и живой, как бывает в комнате, где только что сказали что-то важное.

Он стоял неподвижно. Потом медленно повернулся к ней — полностью, как редко делал, — и его белые глаза были направлены точно на неё, и что-то в его лице было совершенно другим. Не броня, не закрытость, не осторожность. Что-то, что было под всем этим и чего она раньше не видела.

— Иди сюда, — сказал он тихо.

Она подошла.

Он нашёл её в темноте прихожей — руки его скользнули от её плеч вниз по рукам, медленно, как читают что-то с закрытыми глазами, — и остановились у её предплечий, держа её. Не крепко — так, как держат то, что можно отпустить, но пока не хочется.

Она стояла и смотрела на него снизу вверх — он был выше, заметно выше, и в полутёмной прихожей шрам его был почти не виден, только профиль, только белые глаза в темноте, только это тепло его рук, которое шло сквозь ткань рукавов.

— Ты собираешься уйти, — сказал он. Не с обвинением. Просто — назвал.

— Да, — сказала она.

— Когда?

— Не знаю.

Это была правда — самая честная из всех правд, которые она произносила в этом мире. Потому что «когда» зависело от мага, от того, насколько он успешен, от того, найдут ли другого мага для портала, и от сотни других вещей. Но «когда» зависело ещё от одного — от того, что происходило прямо сейчас, в этой прихожей, — и это «одно» она пока не умела взвесить.

— Я хочу тебя попросить кое о чём, — сказал Каэрн, и голос его был тихим, без обычной командной ровности — просто голос. Просто человек.

— О чём?

— Не уходи ещё. — Пауза. — Не сейчас.

Она смотрела на него.

— Я никуда не ухожу сейчас, — сказала она.

— Я знаю. — Его пальцы чуть сдвинулись по её предплечьям. — Я говорю — вообще. Ещё немного. Пока не закончится с магом.

— Это три недели, — сказала она.

— Да.

Алина стояла в его руках и думала, что три недели — это очень конкретный срок, и одновременно — совершенно неопределённое будущее. И что она должна была сказать «я подумаю» или «я не могу обещать», — а сказала:

— Хорошо.

Одно слово.

Он выдохнул — она почувствовала это по тому, как изменилось что-то в его руках, в напряжении, которое держал в них. Как будто он не был уверен, что она скажет «хорошо», и когда она сказала — что-то отпустило.

Она положила ладонь ему на грудь — осторожно, просто положила, пальцами ощутила тепло и мерное биение сердца под тканью, и он не отстранился, и они стояли так — его руки на её руках, её ладонь на его груди, в темноте прихожей, где пахло розмарином с улицы и горящими дровами из глубины дома.

— Каэрн.

— Что.

— У вас начинает болеть голова, — сказала она тихо. — Вот здесь. — Она не убирала ладонь с его груди, только чуть подняла взгляд на его лицо.

Пауза.

— Да, — сказал он.

— Нужно выпить то, что дал Вейр.

— Знаю.

Но он не двигался ещё несколько секунд.

И она не двигалась.

Потом он мягко выпустил её руки — пальцы его скользнули по её предплечьям, когда убирались, и это скольжение она почувствовала всей кожей сквозь ткань, — и отступил на шаг.

— Иди спать, Алина Светова, — сказал он. Тихо, по-прежнему иначе, чем обычно.

— Выпейте сначала.

— Выпью.

— Я проверю.

— Знаю, что проверишь.

Он ушёл по лестнице, и она слышала его шаги — ровные, точные, знающие каждую ступень, — и стояла в прихожей ещё минуту, прижав ладонь к тому месту, куда только что ложились его руки, и думала, что три недели — это либо очень много, либо очень мало, и она не знала, что лучше.

Нет. Она знала. Она просто не была готова это назвать.

Ночью боль накрыла его в три часа. Она услышала — по звуку шагов, быстрых, тяжелее обычных — встала, не раздумывая, накинула безрукавку и вышла в коридор.

Он стоял у стены напротив её двери. Рука на стене. Голова опущена. В темноте коридора она видела только силуэт, но этого было достаточно.

— Каэрн.

— Я хотел разбудить тебя, — сказал он. Через сжатые зубы — не жалуясь, просто — сквозь боль. — Флакон — в кармане пальто. Я не нашёл пальто.

— Оно в прихожей. — Она уже шла. — Идёмте в вашу комнату. Сидите.

Она нашла пальто, нашла флакон, набрала воды из кувшина на подоконнике — здесь стояли всюду, Герт был педантичен — и вернулась в его комнату.

Он сидел на краю кровати. Прямо, как всегда, даже сейчас. Она отметила это мельком — что привычка держать спину у него сильнее боли.

— Держите, — сказала она и вложила ему в руку стакан с тремя каплями.

Он выпил.

— Ложитесь, — сказала она.

— Я в порядке.

— Каэрн.

— Я в порядке, — повторил он. — Просто...

— Ложитесь. — Она сказала это твёрдо, но без раздражения. — Это не просьба, это медицинская инструкция.

Молчание.

Потом он лёг — на спину, руки вдоль тела, — и она взяла стул, придвинула к кровати и села.

— Что ты делаешь, — сказал он.

— Жду, пока подействует. — Она скрестила руки. — Минут двадцать, не больше.

Он не спорил.

В комнате было темно — только лунный свет в окне, серебряный, слабый. Она видела его плохо — контур на кровати, прямой даже лёжа. Она слышала его дыхание — немного неровное, с той напряжённостью, которая бывает, когда терпишь боль и не показываешь.

— Расскажи мне что-нибудь, — сказал он.

— О чём?

— Всё равно. Говори. Это помогает — голос.

Алина думала секунду.

— Когда мне было двадцать три, — сказала она, — я дежурила в первый раз одна. Без старшего врача. Ночная смена, педиатрия. В три часа привезли мальчика — пять лет, температура сорок два, судороги. Я была совершенно одна в отделении, если не считать медсестры Тамары, которая работала там пятнадцать лет и знала всё лучше меня. — Она говорила негромко, ровно. — Тамара сказала мне потом: «Вы не дрожали». Я не понимала, почему. Потому что внутри я тряслась так, что удивлялась, как стетоскоп не падает.

— Но не показала, — сказал он.

— Нет. Потому что мальчик смотрел на меня. — Пауза. — Если он видел страх — он бы испугался ещё сильнее. Иногда не дрожать — это не смелость. Это просто — понимание, что кому-то нужно твоё лицо ровным прямо сейчас.

Молчание.

— Мальчик выжил? — спросил он.

— Выжил. Пришёл через год на осмотр с мамой и с тортиком. — Она улыбнулась в темноте. — Я его уже не узнала. Он вырос.

Его дыхание становилось ровнее — она слышала это. Препарат работал.

— Алина, — сказал он тихо.

— Да.

— Ты понимаешь, что происходит между нами?

Она сидела на стуле в его тёмной комнате и смотрела на его силуэт на кровати, и думала, что этот вопрос она ждала и боялась одновременно.

— Понимаю, — сказала она.

— И?

— И мне страшно, — сказала она честно. — Потому что я уйду. Потому что у меня есть мир, который мой, и мама, которая ждёт, и жизнь, которую я не заканчивала. И потому что вы — это вы, и это сложнее, чем если бы было просто.

Молчание.

— Мне тоже страшно, — сказал он. И в этих трёх словах было столько, что у неё перехватило дыхание — не от неожиданности, а от того, чего ей стоило их произнести. От того, что он произнёс.

— Я знаю, — сказала она.

Они помолчали. Дыхание его выровнялось совсем.

— Боль прошла? — спросила она.

— Почти.

— Хорошо. — Она встала. — Спите.

— Ты уходишь.

— Каэрн.

— Я слышу, — сказал он. — Иди.

Она пошла к двери.

У самого порога он сказал:

— Алина. — Голос его был сонным уже, тихим, на той границе, которая бывает перед самым сном. — Тот мальчик с тортиком. Расскажи мне про него завтра. Как его звали.

Она остановилась. Постояла.

— Его звали Миша, — сказала она. — Он любил динозавров.

В своей комнате она легла и долго лежала, глядя в потолок, — и думала о том, что «мне тоже страшно» в его исполнении весило больше, чем «я тебя люблю» в исполнении большинства людей.

И что она совершенно не знает, что с этим делать.

Кроме одного.

Что завтра она придёт к нему и расскажет про Мишу и его любовь к динозаврам. Потому что он попросил.

А послезавтра — они поедут на второй сеанс. А потом — маг для портала. Домой. По плану. Она повторяла это себе, пока не уснула.

И всё равно последним, что она подумала перед сном, было не «домой».

Было — его голос. Тихий. Сонный.«Расскажи мне про него завтра».

Как будто завтра — это само собой разумеется. Как будто завтра — обязательно будет.