Глава 19

– Екатерина – – Владислав Игоревич, – хитро прищурив лисьи глаза, говорит Афанасьева, – Вас там зовут… Срочно. – Ну что там? – раздражённо спрашивает Гурский, – Подождать не могут? – Но они сказали… – Кто “они”? Говорите внятнее, пожалуйста! – Ну пациенты, у них там что-то болит, – закатывает глаза. В этом жесте, едва заметном, столько презрения и отвращения ко всему – отделению, пациентам, персоналу – что я сама начинаю мысленно недолюбливать этого ординатора. Хотя, казалось бы, причём тут какие-то личные отношения? Ничего такого… Просто человек вызывает неприязнь. Ничего больше. Понимаю Гурского, которому её навязали сверху. Папа-главврач… Такому попробуй, возрази, хотя, Гурский, наверняка пытался. Он кого угодно за пояс заткнёт. Тем более, к его мнению всегда прислушиваются – он слишком ценный сотрудник, чтобы портить с ним отношения. Но в этот раз что-то пошло не так, видимо… – Ладно, иду. В какой палате? – В пятой, – ухмыляется Афанасьева, – Там Епимахову после резекции что-то беспокоит. – Ладно… Врачей нет, где все ходят… По таким мелочам прерывать важный разбор сложнейшего клинического случая… Гурский выходит из кабинета. Я – за ним. После того, как входная дверь оказывается заперта, а заведующий уходит, мы с Афанасьевой остаёмся один на один. – Я тоже пойду, – уже собираюсь пойти проверить своих же пациентов, но цепкие пальцы Афанасьевой хватают меня за длинный рукав моего белого халата. – Что себе позволяешь? – шикаю на неё тихо, но так, чтобы этот звук мог выразить всю степень моего недовольства, – Что тебе нужно? – Ничего, – нагло улыбается ординатор, – Мне просто интересно, как долго вы спите… От услышанной наглости я впадаю не то в ступор, не то в ярость. Во-первых, в должностных инструкциях не прописан запрет на личные отношения на работе! Тем более, если они не вредят лечебно-оздоровительному процессу и реабилитации. А, во-вторых… Это не её собачье дело, кто и с кем спит. Все эти мысли вихрем проносятся в моей голове, но я вовремя успеваю взять себя в руки. Нельзя давать этой мерзавке ни малейшего повода для того, чтобы скомпрометировать себя. Или Влада. Ему эти проблемы тоже ни к чему. Та-ак, Катя. Глубокий вдох, всё будет нормально. Главное – не наговорить ей гадостей… – Если вы считаете, что о ваших беспочвенных догадках стоит болтать на каждом углу – делайте это, но учтите, что в глазах коллег вы будете выглядеть, в лучшем случае, глупо. Что-то ещё? моё спокойствие явно ошарашивает девушку. Она потупливает взгляд и скрещивает руки на груди. – Я вообще-то не хотела вас как-то оскорблять, Екатерина Валерьевна, – она как будто оправдывается, – А наоборот. Предупредить. Что? По поводу чего предупредить? ничего не понимаю… Зачем тогда этот сыр-бор с отвлечением Гурского? Это ведь, наверняка, подстава… Но что-то мне не верится в её благие помыслы. Сколько ерунды она наговорила… Вряд ли её словам стоит верить. – В общем, наш за… – Екатерина Валерьевна, прошу вернуться в мой кабинет, – в коридоре внезапно появляется Владислав Игоревич, который выглядит ещё более раздражённым, чем до ухода, – А тебе, Афанасьева, придётся написать объяснительную. – Что? Зачем?! Я ничего не сделала… – У пациентки ничего не болит! А объяснительная – чтобы думала головой, что делаешь и во что пытаешься играть, – глаза Гурского полыхают яростным пламенем, – Свободна. – Как скажете, Владислав Игоревич, – Афанасьева понуро уходит, а я остаюсь стоять на месте, словно вкопанная. – Владислав Игоревич, – устало выдыхаю, – Объясните, пожалуйста, что за дурдом происходит в этом отделении! Сплошные сплетни, интриги и прочие гадости… – Да уж, – протягивает мужчина, – Все недостатки коллектива я готов простить исключительно из-за их высокого профессионализма. Ты сама видела, какие сложные операции в этом отделении проводятся… – Знаю, – тихо отвечаю, – Те снимки… – Да, – задумчиво отвечает Гурский, – Идём. Вернувшись в кабинет заведующего, вновь садимся изучать. – Чьи они? – повторяю свой вопрос, который до этого момента так и остаётся неотвеченным, – Неужели это… – Моё? Упаси Господь, нет, – Гурский чуть ли не месте подпрыгивает, – Это тяжёлый паллиативный пациент, и я хочу его спасти. И мне нужно твоё мнение. – Но ведь, – подставляю снимки на свет, – Здесь явно без шансов. К сожалению. – Есть новая методика. И она может помочь… Конечно, это годы реабилитации, но всё-таки. Почему-то Влад выглядит сейчас так, словно речь о его близком человеке. Его глаза так печальны, и голос на удивление тихий очень грустный. Видеть его таким подавленным невозможно тяжело – у самой сердце сжимается до боли. – Скажи мне правду, пожалуйста, – мягко беру холодные руки Гурского в свои, – Этот пациент очень дорог тебе? – Да. Для меня каждый пациент дорог, ведь на свете нет ничего ценнее, чем спасение человеческой жизни, но этот пациент… Нет, это не член семьи, просто… Я очень давно его веду. Уже около десяти лет. И мы достигли прекрасной, стойкой ремиссии, которая длилась несколько лет. А сейчас, – лицо Влада искривляется в гримасе, полной боли, – Вот это. Я не мог ошибиться, точно не мог! – Успокойся, – мягко утешаю мужчину, – Ты ведь знаешь, что… – Я всё прекрасно знаю, Катя. Но… Это так жестоко. – Знаю. Расскажи про методику, которую ты хочешь попробовать. После нескольких фраз о новой технологии лечения подобных случаев, Гурский замолкает. Видно, что он воодушевлён, но что-то внутри ему мешает. – Это хорошая идея. Правда. Зови завтра онкологов, главного врача… Собирай консилиум. Это надо реализовывать. И мы обязательно сможем.