Глава 7
Дома никого не было: будущие литературоведы постигали особенности правильного восхваления жемчужин социалистического реализма. Кузьма не в счет. К тому же рыжий источник всяческих бедствий решил подышать свежим воздухом, чему я препятствовать не стал, а даже вынес его на улицу и придал мохнатому организму легкое ускорение небольшим, почти любящим пинком.
Никто не мешал мне вдумчиво съесть три блинчика с творогом, вчера изготовленных Азимовой в приступе кулинарного энтузиазма, и запить это дело стаканом молока. Как по мне, начинка чуток переборщила по части кислоты, но я это решил во внимание не принимать. Зато Ане будет приятно, что я позарился на ее стряпню и не отравился.
Короче, лег я спать. Тишина, покой – всё, что нужно хорошему человеку для поправки расшатанного работой здоровья. Мне и сон какой-то приснился, может, даже с позитивным содержанием. Но тут я решил проснуться, потому что какой-то подлец надумал, что поговорить со мной по телефону – очень хорошая затея.
– Наконец-то! Ты дома? Что трубку не брал? Я не разбудил?
– Разбудил, конечно, – наверное, Давид как раз начал воздух набирать, и я смог вставить свою реплику.
– Ты можешь приехать? Немедленно! Андрюха, тут такое! Жопа, короче! Помоги!
– С жопой – извини, не могу. Я, знаешь ли, по дамам.
– Не до шуток, Пан! Срочно приезжай!
И всё, гудки отбоя. Вот поганец, хоть бы объяснил. Наверное, надеется на телепатическую связь. А у меня как раз модуль сломался, сигналы не принимает. Ладно, на месте узнаю, что там этот деятель натворил. Надо же, на самом первом дежурстве – и уже «срочно приезжай». Что он там, министру какому сказал, что надо меньше жрать?
Когда я приехал на «скорую», Давид уже порядком протоптал дороги по стенам и потолку. И сразу начал с воплей «Не виноватая я, он сам пришел!». Что случилось, удалось выяснить только после расспроса доктора.
Короче, поехали они на вызов. Плохо с сердцем. Ситуация – и смех, и грех. Пожилой клиент решил тряхнуть стариной и пошел к своей знакомой, обсудить международное положение. Лежа, конечно. А что, имеет право – вдовец, совершеннолетний, и даже не секретоноситель. Ну, и не рассчитал силы. Приехали наши – инфаркт. Сняли пленку – а там швах, желудочковые экстрасистолы групповые, вот-вот и фибрилляция может начаться. Ну, послали за прибором самого молодого. Чтобы, значит, если что, стрельнуть успеть. Дефибриллятор ДИ-03 недавно получили, испытали, инструктаж провели, микрозачет все сдали.
Вот только вес у прибора по паспорту – двадцать два кило. И блока питания – еще двенадцать. Я ведь тоже экзамен сдавал – гробина та еще. А дама нашего элитного пациента жила в простой хрущевке, без лифта. Вот товарищ «князь», пока нес, наткнулся на местного кота, потерял равновесие – и уронил дефибриллятор.
– И что, сильно повредил? – спросил я, глядя на заламывающего руки Ашхацаву. – Во сколько там ремонт встанет?
– Да ерунда, – махнул рукой доктор Беридзе. – Он отечественный, корпус раскололся слегка. Внутренности работают вроде. Ну, десятка от силы. Впрочем, я как земляку коллеге помогу, Екатерине Тимофеевне скажу, что моя вина. Надо было за два раза принести.
О, успокоился Давид, рубаху на груди больше не рвет. И даже по поводу того, что он грузинам ни разу не земляк, ничего не вякнул. Растет парень!
Ну всё, я ребятам пирожных к чаю оставил и вывел этого оболтуса за пределы слышимости.
– Вот ты мне скажи, в чем проблема? Доктор ведь нормальный мужик, с ним вопрос обсудить – религиозные убеждения не дают? А сейчас в сортир соберешься, будешь звонить, чтобы я приехал и показал, где туалетная бумага?
– Да хватит уже, – занудил Ашхацава. – Понятно всё. Просто когда эта хрень упала, я подумал, что хана! Ну и грузин этот кричать начал, обзываться, подзатыльник отвесил. Обидно же! Ну я тоже немного вспылил, сказал лишнего. Наверное.
– Драться лез? – спросил я, вспоминая предыдущие случаи «немного вспылил».
– Не, что ты. Мы же на работе.
– Ага, ну давай, мирись. Утром предложи на пиво сходить, угости доктора немного. Денег дать тебе?
– У меня есть! – гордо вскинул голову Давид.
– Ну, удачи, пошел я.
* * *
В итоге на пиво попал не Давид, а я сам. На выходе из ЦКБ меня поймал Крестовоздвиженский. Начал долго и муторно объяснять про трудности «доктора Менгеле» отечественного розлива. Эксперименты с алкашами в ЛТП шли плохо, внятных результатов не было. А начальство-то уже воодушевилось, требовало прорыва.
– Ну не в дверях же о таком! – возмутился я, отодвигая Анатолия Варфоломеевича с прохода. И тут же получил предложение сразу, не отходя от кассы, проследовать в бар «Жигули» на Калининском, где у Крестовоздвиженского был знакомый официант, которого он выводил из запоя.
Вечером у меня должна была состояться финальная встреча с сусловским куратором и сразу после нее – с Паульсеном. По поводу денег и патента. Не хотелось на важных товарищей и господ дышать пивасом, но глаза Анатолия Варфоломеевича были такие грустные, что я согласился по одной кружечке.
Разумеется, одной емкостью не обошлось. Пиво было так себе, похоже, разбавленным, а вот сушеная таранка и вобла – прямо песня. Я больше налегал на рыбку, Крестовоздвиженский – на пенный напиток, попутно объясняя мне проблему. Как оказалось, МДМА и псилоцибин доктору отписывали в микроскопических дозах, на контрольную группу не хватало. Но это одна проблема. Вторая – наркотик поступал с плавающей очисткой. Анатолий Варфоломеевич даже не поленился сам сделать анализы – чистота «ходила» на двадцать процентов от партии к партии. Это было много.
– Что тут делать – просто не представляю, – жаловался мне отечественный «доктор Менгеле». – Статистика не бьется, результат не примут ни в одном научном журнале. А без публикации работать с цэкабэшными пациентами – никто не даст. И боюсь с дозировкой переборщить, а то так и до индуцированной шизофрении недолго. Помню, слышал, у одного музыканта…
– Питер Грин его звали. Так там кислоты литры были, вот и заболел. Может, попробовать закупить сразу крупную партию на Западе? – поинтересовался я. – И прописать в контракте минимальную чистоту. За отклонения – большие штрафы.
– Да кто даст-то закупать за рубежом наркотики?
– Так для научных исследований должны пропустить. Пусть куратор запрос оформляет. У меня есть знакомые – поспрашиваю, – я оглянулся на соседний столик. Там громко гуляла бухая компания – на столе кроме пива стояла водка, лежали какие-то самодельные сухари. Пьют «ерша» и почти не закусывают – прямо по грустному русскому фэншую.
– Я был бы очень благодарен, – Крестовоздвиженский тоже оглянулся на компанию. Один из мужиков, крупный такой, с бородой, сначала смеялся, потом начал бить себя в грудь, мотая головой и пуча глаза.
– Подавился!
Поймать Анатолия Варфоломеевича я не успел – тот подскочил сзади к бородачу, решив показать прием Геймлиха. Обхватил его руками, втиснул кулак под эпигастрий и начал давить. И тут же получил в репу от правого собутыльника. Упал.
Тут уже вмешался я. Откинул прочь левого, закричал:
– Да вы охренели?! Он же давится!
– Да не давлюсь я, – очнулся бородач, сел на стул. – Это я так смеюсь.
Тут все, конечно, заржали. Даже огребший в глаз Крестовоздвиженский. Официант принес доктору лед, он приложил его к голове. На столе появилась анестезия – новые кружки с «жигулевским». Соседи налили нам в рюмки своей водки.
– Нет, нет, – запротестовал я. – Мне хватит. Допью пиво и пойду. Еще дела сегодня.
Теперь на такси домой придется ехать, а потом вечером за машиной возвращаться. Потому что с пивным выхлопом за руль садиться – себе дороже.
* * *
Дождался с учебы Аню, почистил двадцать пятый раз зубы, и поехали с ней к старшему поколению. За это время пара кружек пива точно выветрилась, но на всякий случай полость рта освежил. Для верности буржуинскую жевательную резинку в рот засунул. Подруга принюхалась и дала добро. Так что сначала на Калининский, потом уже с удобствами. И вообще, пора отправлять Азимову на курсы вождения. Буду тогда спокойно употреблять алкоголь в нужных организму количествах.
Только сели в машину, Аня зачем-то включила радио. Я уже думал, что из следующей поездки можно бы привезти какую-нибудь магнитолу, пусть установят ее вместо этого кошмарного «Урал-авто», а то радио «Маяк», конечно, та еще радиостанция. Слушайте, Иван Кузьмич, свои «Валенки» и не выпендривайтесь. Кстати, именно они сейчас передавали в эфир какую-то жуть про сияющую лампочку шахтера.
– Ты моей смерти хочешь, – взмолился я. – Выключи, пожалуйста.
– Да я новости послушать хотела, – объяснила Аня.
– На «Маяке» выпуски новостей раз в тридцать минут, осталось десять. За это время мы уже у твоих будем. А что ты хотела узнать? О рекордных надоях?
– Девчонки говорили, что в Норильске самолет разбился, думала, скажут.
– С каких это пор в наших новостях начали рассказывать о советских авиакатастрофах? Надо тогда не «Маяк», а Би-би-си слушать. Но дома это делать нельзя.
– Почему? В квартире стоят «жучки»?
– Ты слишком высокого мнения о нас. Будут еще чекисты тратить на такую мелочь ценный ресурс. Тут за стенкой такая прослушка, что никаких приборов не надо.
– Эта смешная пожилая дама? Оксана Гавриловна?
– А ты думала, ее только наши постельные забавы интересуют? Как бы не так.
И я рассказал краткую историю зависти, доносительства и попыток сжить молодое дарование со свету. И про последний сюрприз не забыл сообщить. Подписок о неразглашении с меня никто не брал почему-то.
– Вот это тварь, – протянула подруга. – Надо ей отомстить как-нибудь. Вот, придумала! Маме как-то делали уколы витаминов, один был ужасно вонючий, даже закрытую ампулу в руки возьмешь, и отмыть запах потом очень трудно. Мы наберем шприц – и через замочную скважину пшикнем ей! Здорово, да?
– Ты бы еще предложила дверь эпоксидкой заклеить, или спички в замке сломать. Детский сад твоя месть. К тому же у нее будет доказательство, что я ей пытаюсь навредить. Надо придумать что-то такое… нестандартное. Потом обсудим, приехали, – сказал я и, наклонившись, открыл Ане дверцу.
– Эй, молодежь! – услышали мы мужской голос сзади. – Куда собрались?
– Вот вас-то мне и надо! – улыбнулся я. – К вам, конечно.
Мне Азимов-старший был нужен для продолжения переговоров по гаражу. Трудности были даже не в сумме, пай в гаражно-строительном кооперативе стоил пять тысяч, это собрать можно было. Дело в том, что принять туда могли. Или нет. Надо было найти подходы к председателю. И не просто дать ему на лапу, а вручить что-то хорошее и дефицитное. Да еще и угадать, чтобы не много было, но и не мало. Короче, всё по-советски.
– Пойдемте, нечего на улице торчать, – сказал Александр Иосифович и подтолкнул нас ко входу в подъезд.
Азимова-мама сидела у телефона и обсуждала последние светские новости.
– …если бы ты знала, Майечка, как он страдал! Три года не снимали, копейки заработать не давали и выпустили чуть не в одних штанах! Что, нельзя уже в синагогу сходить человеку? Народного артиста! Стыдно должно быть! Да такие, как Крамаров, раз в сто лет рождаются!
Тема с артистом обсасывалась на каждом углу больше месяца. Меня даже спрашивали, не довелось ли мне встретиться с Савелием Викторовичем в бытность за границей. И никого не волновал тот факт, что я был в Цюрихе, а Крамаров летел через Вену. Там же всё рядом!
Если честно, мне было по барабану. Ну уехал, и что? Сейчас, небось, организовали чёс по всем местам, где хоть доллар срубить можно на рассказах о тоталитарных ужасах СССР. Да и потом он устроится, голодать не будет. Стадионы, как в Союзе, собирать не получится, но и с протянутой рукой просить подаяние не придется.
Мы с будущим тестем уединились на кухне, где хозяин тут же включил приемник, с переменным шипением начавший транслировать знаменитую легкую оркестровую музыку. И здесь прослушки боятся? Я вспомнил орловскую Бэллу, которая все переговоры вообще в ванной проводила.
Как же мысли у людей сходятся! За положительное решение просили привезти автомагнитолу. Хорошо хоть без акустики. И ладно, потерплю радио «Маяк» еще какое-то время. Зато гараж будет мой. А такое добро с годами только дороже становится.
* * *
Естественно, нас приглашали остаться на ужин, но мне пора было бежать. Аня быстро побросала в сумку вещи, за которыми, собственно, и приехала, и мы помчались домой. Высадив ее у входа в двор, я поехал на встречу с Паульсеном. В экзотическом месте: метро «Киевская» кольцевой линии. Так что я свою машину у входа в подземку припарковал и пошел к турникетам. Можно было бы и не выпендриваться, а пешком пройтись, но это не последнее мероприятие на сегодня.
Никакой конспирации с этим шведским швейцарцем. Из вагона вышел как из кареты, оглянулся, заметил меня и попер ледоколом, никуда не сворачивая. Была бы за ним слежка – спалили бы в три секунды. Мы прошли и сели на свободную мраморную скамейку в вестибюле, как раз напротив изображения Пушкина, рассказывающего украинским крестьянам анекдот на французском языке. Флегматично взирая на великого поэта, Фредерик подвинул ко мне номер «Вечёрки». Не глядя, я ощупал газету, чтобы не выронить конверт, находящийся внутри, взял ее поудобнее и двинулся к эскалатору. Ни единого слова произнесено не было. Да и к чему эти церемонии? Появится нужда – поговорим.
Ну, теперь самое главное: встреча с Юрием Геннадьевичем. На этот раз шпионское рандеву назначено совсем недалеко от моего дома – у бывшего католического собора на Малой Грузинской. Интересно, он с умыслом выбирает всякие явно туристические места? Или совсем невысокого мнения о моих интеллектуальных способностях?
Ага, вот и чудо отечественного автопрома. Кстати, я не опоздал ни разу, у меня еще целых шесть минут в резерве. Но тут как водится – неприятные вещи лучше делать быстро. А расставание с деньгами, особенно если они практически твои – штука крайне некомфортная. Ладно, спишем их на расходы в области взаимодействия с властями.
Юрий Геннадьевич конвертик взял, посмотрел внутрь, провел пальцем по купюрам, будто пересчитывал их, и буднично спрятал в бардачок.
– Завтра после обеда сделают всё. Ему позвонят, – сказал он. – И готовьтесь на субботу, Михаил Андреевич будет ждать. До связи.
После таких слов и придурок поймет, что пора прощаться. Что я и сделал. Заеду лучше в гастроном, куплю что-нибудь к ужину, порадую Аню. Ну и себя, любимого, тоже.
* * *
Что сказать о Михаиле Андреевиче Суслове? Хрен его знает, какой он там идеолог был, я в этом понимаю примерно как в полетах в космос – общий принцип знаю, а подробности меня волнуют мало, ибо не интересны. Зато как пациент – мнителен, занудлив, вязок, ригиден в суждениях. А что сделаешь? Других вождей, чтобы вот так неофициально к своему раздетому до трусов организму подпустили, у меня для вас нет. Да и те вряд ли сильно отличаются, разве что цифрами артериального давления и степенью выраженности подкожной жировой прослойки. А в голове у них давно уже примерно одно и то же – «как бы не отравили».
Так что я послушал дыхание пациента. Вдумчиво и тщательно, посредством приложения головки хорошего восточногерманского фонендоскопа. Потому как имеется у него та самая хроническая обструктивная болезнь легких, что вызывает дыхательную недостаточность. Так что хрипы слушаю тщательнее, чем что бы то ни было. А то пропустишь вот так поганку какую – и даже оправдаться не дадут.
С легкими у Суслова было относительно стабильно, ничего не добавилось с прошлого раза. А вот давленьице подкачало, повышенное.
– Сто сорок пять на девяносто. Многовато для вас, Михаил Андреевич. Может, таблетки пора заменить? У профессора Шишкина исследуют новое лекарство, очень хорошие результаты…
– Не таблетки это, – вождь вдруг проявил эмоции, махнул рукой, потянув со стола тонометр, так что я едва успел поймать его. – Так… по работе… пройдет.
Знаем, какая это работа. Идет борьба за власть, все решится в ближайший год. Вот и нервничает Суслов.
– Если в ЦКБ узнают, что я вами занимаюсь – мне головы не сносить, – произнес я, убирая фонендоскоп. – Такое не прощается.
– Когда узнают, все уже решится, – тихо сказал Суслов. – И тогда уже будет все равно. Так или иначе.
Угу. Это ему все равно. Либо в дамки, либо… А мне-то жить и семью тут строить. Чазов и Ко до меня дотянутся в любой «скорой». Волчий билет – и привет.
Ладно, подумаем, что тут делать. Ставить на Суслова как-то стрёмно.
* * *
Юрий Геннадьевич слово сдержал. Паульсен бумаги получил, сделку закрыли. Так он и уехал, не попрощавшись, та встреча в метро была последней на советской земле. Ну, теперь пусть ищет престарелых морских свинок и начинает исследования. Думаю, за годик управится, чтобы набрать результатов и захапать патент на неврологию. А там – только с песней. Название какое-нибудь придумать, тупое и запоминающееся, меморин, или еще как-то, это к маркетологам, и можно отчаливать к берегам собственного острова в южных морях на борту пятидесятиметровой яхты. Ага, и не забыть купить новую губозакаточную машинку, а то эта не справляется совсем.
В воскресенье Аня устроила целый кулинарный фестиваль. Мало того что с утра я был напоен кофе со свежими тостами, потом она сделала какую-то умопомрачительную яичницу с сосисками и сыром. Я даже спросил, что она натворила. Потому как просто так подлизываться ни одна женщина не будет. Озвучивая вслух список возможных прегрешений, включающих измену с африканской студенткой и беременность тройней, и каждый раз получая отрицательный ответ и загадочную улыбку, я свою порцию яичницы доел. Не пропадать же добру. В конце концов она сама не выдержит, обзовет меня бесчувственным чурбаном и признается, в чем дело.
Потом мы перешли в апартаменты и приступили к просмотру новейшей итальянской комедии, которую Аня всего на один день выпросила у кого-то. На кассете было нацарапано «Il bisbetico domato».
– Слушай, я не силен в итальянском, – пришлось признаться мне. – О чем хоть кино?
– Там субтитры английские, – успокоила меня Аня. – Давай, включай уже.
Буквально с первых кадров я понял, что мы смотрим «Укрощение строптивого», так-то можно было даже и не смотреть на субтитры, я все шуточки из этого фильма с половиной населения Советского Союза наизусть знаю. Но искренне ржал вместе с подругой. Смешной же фильм, правда.
Похоже, Азимова не была в неведении относительно содержания, потому что, дождавшись сцены на заправке, она практически одновременно с Орнеллой Мути повторила тот самый волнующий всех мужчин в возрасте от девяти до девяноста жест. Хочу сказать, что мое внимание ей удалось переключить практически мгновенно. В конце концов, фильм мы потом досмотрим, а такое настроение упускать нельзя, а то до смерти жалеть будешь.
И вот в тот самый момент, когда мы приступили к жарким поцелуям и страстным объятиям, какая-то тварь решила нам помешать.
– Ты кого-нибудь ждала? – спросил я, не отрываясь от созерцания чрезвычайно красивой женской груди.
– Нет. А ты?
– Конечно, нет. Пошли они подальше, – и я предпринял попытку продолжить. Очень меня взволновала маленькая родинка на шее Ани. Надо было немедленно поцеловать ее. Иначе это могло привести к какой-нибудь катастрофе. Глобального масштаба.
Подлецы под дверью никак не успокаивались. Создавалось впечатление, что мы у них сняли почасово квартиру и оплаченное время кончилось.
Первой не выдержала Азимова и пошла открывать, на ходу пытаясь привести в порядок одежду. После щелканья замка послышались какие-то возгласы, похожие на приветствия. Ладно, не вооруженное ограбление, это уже хорошо.
Я подтянул штаны, одернул футболку и пошел выяснять личности негодяев, обломавших нам утренний секс. Должен же я знать, кого буду убивать.
Ну как же, сладкая парочка, уничтожитель медицинской техники и сопровождающее его лицо семитской национальности.
– Мечтаю о дне, когда вы поженитесь и уедете навсегда в Сухум, – вместо приветствия сказал я. – Еще в середине девятнадцатого века Александр Белл изобрел телефон. Говорят, им можно пользоваться, чтобы предупредить о предстоящем визите.
– Не ворчи, тут у Симы небольшая авария произошла. Все, мальчики, давайте, в комнату идите, мы без вас разберемся, – и Аня вытолкала нас с Давидом из кухни.
С женскими неполадками дело такое: чем дальше ты от них держишься, тем проще жить. Так что я спорить не стал.
– Ну что, помирились с Беридзе? – спросил я, усаживаясь в кресло. – Дыба сильно кричала?
– Да нормально там всё, – Давид небрежно махнул рукой, будто сам явился организатором всего хорошего, что только могло на «скорой» произойти. – Дефибриллятор заменили и забыли. Меня даже не оштрафовали. Я тут в пятницу слушал Севу Новгородцева, прикинь, – без паузы продолжил он, – там новая песня «Квинов» была, «Под давлением». Это просто офигеть!
– Какая же она новая, уже целый месяц из каждого утюга звучит. Кстати, про радио, – добавил я по возможности максимально недоброжелательным голосом. – Официально предупреждаю: в этой квартире любой базар про политику запрещен! Кто нарушит запрет, пойдет с огромной скоростью к едреней матери!
– А что случилось? – удивился Давид.
– Донос в Контору глубокого бурения Пилипчук написала, хорошо, ходу бумаге не дали.
– Вот скотина, – прошипел Ашхацава. Даже кулаки стиснул.
– Не парься, организуем мы ей сладкую жизнь, – успокоил я его. – Есть у меня плодотворная дебютная идея.
– Так что ты про песню говорил? – вернулся к своим баранам юный меломан.
– Under Pressure? Да ее везде передают. Вот смотри, сейчас радио включим, пробежимся по станциям, если за пять минут не услышим, с меня пиво. А найдем – с тебя. Забьемся?
– А давай!
Я выиграл минуты через полторы. Мы попали на самый конец песни, про последний танец под давлением. Но никто ведь и не говорил о целостности произведения. Давид вздохнул, признавая поражение. Вдруг диктор заговорил новостной скороговоркой про Би-би-си брейкин ньюз. Я автоматически крутнул ручку громкости, и мы услышали: «On 13 December 1981, a state of martial law was declared in Poland after several months of labor unrest…»
– Что там? – спросил Ашхацава, кивая на приемник.
– В Польше только что объявили военное положение.