11 глава

Злата

Я сижу в беседке и пью терпкое домашнее вино из красивого хрустального бокала. Всего несколько глотков сделала, а тело словно бы на морских волнах качается. Приятный шум в голове, мерный и успокаивающий. Закрываю глаза и позволяю себе ни о чём не думать, ни о чём не беспокоиться. Просто отключить все мысли, желания, ощущения и освободиться от тяжести в груди — это ли не счастье?

Сумерки сгущаются — ещё немного и наступит вечер. Воздух напоён ароматами разнотравья, а где-то вдалеке жужжат пчёлы. Настоящий гул огромного роя, и он всё приближается и приближается. Хм, странно как-то.

Спустя несколько мгновений до меня доходит, что это вовсе не насекомые так агрессивно жужжат. Мотор. Я поднимаю голову, вглядываюсь в сереющий вид сквозь редкие штакетины низкого забора, и мимо проезжает молотоцикл. Блестящий, чёрный, массивный — точно такие же стояли у клуба Крымского, а после и на парковке странной базы. Не успеваю хорошенько рассмотреть “всадника”, а он уже скрывается за поворотом.

Внутри что-то ёкает, когда воспоминания о недавних событиях всплывают будто бы сами по себе. Ну да ладно, надеюсь, Крымский не грустит. Да и с чего бы? Я же избавила его от необходимости уходить первому, что-то мне объяснять. От неловкости его избавила, а то бы ещё мучился, пытаясь втолковать глупой бабе, что ночь действительно была единственная, а дальше каждый идёт своей дорогой.

Мы странно встретились и странно разойдёмся.

Древний мотив в голове на повторе, я встряхиваю волосами, которые пахнут цветочным шампунем и одним махом допиваю плещущееся на дне рубиновое вино. Оно обжигает язык и дарит бодрость, а ещё странный кураж.

— Давайте я вам помогу? — захожу в дом, споласкиваю бокал, а тётя Таня возится с пирогом и сдувает с лица тонкую прядь светлых волос.

— Нет, детка. Ты же помнишь моё правило? — улыбается широко и вытирает руки клетчатым полотенцем с крошечными уточками по краешкам.

— Гости не работают, — говорим хором, а я смеюсь.

— Но вы же знаете, что я так не могу? Мало того, что на голову вам свалилась, ещё и штаны просиживать… неудобно.

Тётя Таня отмахивается, фыркает и хмурит брови.

— Не говори глупостей. Ты вон, светишься вся. Отдохнёшь, наберёшься сил, а после уже вместе решим, что дальше будет.

Это её “вместе решим” даёт мне такой мощный заряд эндорфинов, что не сдерживаюсь и шмыгаю носом. От переполняющих чувств и благодарности.

— И вообще, я очень зла на тебя. Где ты так долго была? Почему сразу ко мне не приехала?

— Так получилось. У меня было одно… важное дело. Мне нужно было время.

Я повожу плечами и прикусываю язык, чтобы не разболтать лишнего о Коле, Крымском и моей идее отомстить. Не нужно это никому, это только мои заботы.

— Ла-адно, — взмахивает пухлой рукой и осматривает меня с головы до ног. — Такая хорошенькая, как кукла. Очень на маму похожа, если бы не цвет волос. Кстати, я как чувствовала, когда так и не решилась твои старые платья выбросить. Так и знала, что они тебе ещё пригодятся. Интуиция!

Поднимает палец вверх, а я смотрю на свой наряд и улыбаюсь. В последний раз надевала его лет в шестнадцать, а, ты гляди, влезла и даже нигде по шву не трещит.

— Злата, если есть желание быть полезное, неугомонная, то сходи в магазин, пока не закрылся. Ты же помнишь, где он находится? Ну вот. Купи яиц и молока. Буду свой омлет фирменный на завтрак тебе делать, — смеётся и, порывшись в шкафчике, достаёт сотенную купюру и выталкивает из переполненной ароматами сдобы кухни.

У тёти Тани нет детей и ей отчаянно необходимо о ком-то заботиться, над кем-то хлопотать. Закусываю губу, зажмуриваюсь в слабой попытке отогнать навязчивые воспоминания. Я ведь так сильно хотела привезти к ней своего ребёнка и знала, какой счастливой это сделает единственного человека, ещё способного меня любить потому что я — это я, а не возможность увеличить капиталы или красивое приложение на статусной вечеринке.

Кусаю кулак до боли, и это отрезвляет настолько, что нахожу в себе силы выйти из дома и покинуть двор. Я сильная, у меня всё получится, нет того, с чем бы не смогла справиться.

Всё будет хорошо, обязательно будет.

Налево до поворота, следом вверх по узкому проспекту, направо к крошечному магазинчику, в котором тем не менее есть абсолютно всё, необходимое для жизни. Внутри, справа от входа, стоит круглый столик, в центре которого початая бутылка водки и три стаканчика в комплекте с нехитрой закуской. А вокруг прислонилось несколько мужчин средних лет. В простой одежде, с усталостью и следами хмельных возлияний на лице. Делаю глубокий вдох, расправляю юбку и прохожу к прилавку. В очереди пяток человек, и я смотрю строго впереди себя — на затылок невысокой старушки с сетчатой сумкой в морщинистых руках.

Люди делают покупки, я жду своей очереди, переминаюсь с ноги на ногу, и снова рёв мотора за спиной привлекает внимание. Но когда оглядываюсь, снова никого.

Пожимаю плечами, перебираю в памяти продукты, которые необходимо купить, тоскливо рассматриваю полные прилавки. Чего тут только нет, почти как в супермаркете: колбасы, сыры, домашнее сало, от одного взгляда на которое начинает активно выделяться слюна. Чуть левее горсти конфет, печенья, вафель. Всё такое красивое, аппетитное, и у меня вдруг урчит живот. Ужас какой-то. Да так сильно, что старушка встрепенувшись оборачивается в мою сторону.

Пожимаю плечами, улыбаюсь и нервно заправляю волосы за ухо. Но очередь двигается вперёд, и это отвлекает старушку от разглядывания меня. Так, шаг за шагом, я всё ближе к прилавку.

Сзади тихие смешки и шепотки, и это не беспокоит меня, но ощущения неприятные. Словно голая стою на обозрении толпы голодных мужиков. Украдкой осматриваю себя, но ничего эдакого в своей внешности не нахожу: простенькое скромное платье, длина юбки почти пуританская, а фасон его так давно вышел из моды, что разнаряженной фифой меня вряд ли можно назвать даже в пьяной бреду.

Но цепкие липкие взгляды забираются за шиворот, спускаются ниже, очерчивают контур талии и прицельно бьют по ягодицам. Как хлыст, и я ёжусь, но держу голову высоко. Пусть смотрят, если им скучно.

И вдруг что-то незаметно меняется. Будто бы воздух в помещении становится прохладнее, и даже колокольчик над дверью переливается какой-то совершенно уж зловещей мелодией. Не оборачиваюсь — мне совершенно неинтересно, что там происходит. Просто жду возможности купить эти несчастные яйца и молоко. Осталась только старушка, и та уже достаёт из кошелька деньги, потому всё закончится очень и очень скоро.

Чьи-то тяжёлые шаги приближаются. Замираю, когда ноздрей касается знакомый запах, к которому добавился аромат нагретой на солнце кожи и дорогого табака, а плечо ласкает горячее дыхание. Да ну, я брежу, не может этого быть. Это не он, кто угодно, но не он.

Что ему тут делать?

Но моё внезапно ожившее рядом с Крымским тело убеждает в обратном, словно где-то внутри настроен радар, реагирующий на этого мужчину слишком уж остро.

— За костюмом приехал? — выдавливаю, глядя впереди себя, и улыбаюсь через силу светловолосой продавщице в тёмно-синем платье в мелких горох. — Мне, пожалуйста, десяток яиц и литр молока. Да, домашник. Нет, литр. Вот деньги. Да, если можно в ваш пакет. Спасибо большое.

— За костюмом? — удивлённое за спиной, и широкая ладонь ложится на мою поясницу, обжигает. — Боже мой, глупость какая. За тобой, конечно же.

Я так крепко цепляюсь в ручки пакета, что ещё немного и поломаю себе пальцы. Медленно поворачиваюсь, сбрасывая со своей поясницы руку, и встречаюсь со взглядом льдистых глаз. Абсолютно спокойным, задумчивым даже. Крымский смотрит на меня сверху вниз, изучает, и приходится сделать шаг в сторону, чтобы освободить себе проход.

Нужно срочно выйти на воздух и уже там понять, не двинулась ли я окончательно умом или, может быть, вовсе сплю, потому мне всякая чертовщина и мерещится.

— Извини, мне пройти нужно, меня ждут.

Крымский усмехается, но молчит. Взмахивает рукой в сторону выхода, а я краем глаза отмечаю, насколько плотно натянута на его широких плечах куртка, а мягкая кожа издаёт при каждом движении едва слышный скрип.

Хотя у меня такой шум в ушах, что и пушечный выстрел могу перепутать с залпом новогодней хлопушки. Это всё вино, убеждаю себя, хотя кого я вообще обманываю? Это всё Крымский и его внезапное появление.

— Я действительно тороплюсь, — добавляю в свой голос немного больше резкости, чем требовалось и делаю ещё один шаг в сторону. И вперёд. Это же так просто на самом деле.

Только рядом с Крымским всё немного не так, всё чертовски сложнее.

— Иди, — кивает и снова сужает свои невозможные глаза, и в тонких щелочках мелькает что-то такое, чему невозможно сопротивляться. Нечто, что не получается игнорировать. Он словно пытается мне приказать, используя свой вымораживающий душу взгляд вместо оружия. Или просто границы проверяет, растягивая время и пространство под свою реальность.

В груди бьётся живой африканский барабан, и я иду прочь, совершенно перестав понимать, что и зачем делаю. Он здесь. Он приехал. Для чего? Неужели? Да ну, глупости это. Наверное, у него просто была цель здесь, дело какое-то. Мало ли, чем Крымский мог заниматься в этом городке. Проезжал мимо магазина, остановился купить воды. Это же очень просто, да? Да.

Намного проще, чем верить, что ради меня он преодолел этот путь.

Я не хочу больше никому верить, не могу доверять. Артур отличный парень и совершенно невероятный любовник — человек, рядом с которым мне снова захотелось жить. Получилось освободиться. Взлететь. И я унесла эти ощущения с собой, чтобы были силы двигаться дальше, поверить в себя и избавиться наконец-то от гнёта прошлого, что давит на плечи.

Я ведь использовала Артура, пусть и к обоюдной выгоде. Использовала, чтобы отомстить Коле, а секс… это просто секс.

Да-да, только физиология и ничего больше. Я ведь взрослая свободная женщина, которая никому ничего не должна, имею право на всё, что угодно.

Прижимаю к груди пакет, иду вперёд, но за спиной нет шагов. Или я их не слышу? Не знаю, ничего не понимаю. Зачем-то на выходе любезно прощаюсь с выпивохами, они удивлённо кивают, но я уже толкаю дверь. Дурацкие колокольчики действуют на нервы. Вздрагиваю, когда кожи касается прохладный вечерний воздух ещё совсем недавно раскалённый от дневной жары. По телу носятся тысячи крошечных мурашек, и я прекрасно знаю, что это вовсе не из-за ветра.

Кого я обманываю вообще?

Я прикрываю глаза, а прохладное молоко в пакете остужает ладонь. Мне важно переключиться на такие простые и понятные вещи, тактильные ощущения, запахи, звуки, чтобы не допускать в себя глупую надежду.

Мы странно встретились и странно разойдёмся.

Господи, вот же заело, никак избавиться не могу от романса приставучего.

Открываю глаза, поворачиваю голову вправо, а Крымский рядом. Стоит, смотрит куда-то вдаль, будто бы меня вовсе нет здесь.

— Зачем ты убежала?

— Чтобы тебе было проще, — пожимаю плечами, потому что не вижу смысла врать и выдумывать то, чего нет. Не хочу играть никакие роли, строить из себя оскорблённое достоинство или наивную дурочку. Я такая, какая есть — сложная, глупая, сломанная и несломленная.

— Ты решила что-то за меня? — хмыкает и бросает на меня мимолётный взгляд.

— Это ты всё решил за всех. Одна ночь, Артур. Всего одна ночь, — повожу плечом, убираю упавшую на лицо прядь, встряхиваю головой. — Извини, мне пора.

— Уверена? — усмешка, в которой не хватает тепла.

— Это единственное, в чём я действительно уверена. Меня ждут, прости.

Но Крымский не даёт сделать и шага: оказывается напротив, сокращает расстояние между нами до бескислородного вакуума, и мне приходится опустить пакет, чтобы Артур своей мощной грудью, затянутой в чёрный хлопок и кожу, не смял мои покупки. Иначе придётся собирать будущий омлет с асфальта.

— Да, я думал, мне будет достаточно одной ночи. И да, я хотел уйти первым. Ну, ты же просто женщина… всего лишь женщина, по которой я не должен сходить с ума.

— Ты до отвращения честный. Тебе говорили об этом?

— Нет, Злата, я много врал в этой жизни. Но тебе не хочу. В этом нет смысла.

— Но и от правды твоей тошнит.

— Почему же? — удивляется и красиво заламывает пшеничного оттенка бровь. Протягивает руку, в щепоть собирает мои пряди и растирает их меж пальцами. А после наклоняется низко и втягивает воздух рядом с шеей. Как тогда, в первый день становится всеми повадками на зверя похожий. А у меня голова кругом.

— Ты зачем приехал? — я не спрашиваю, как он меня нашёл — это пустое. Просто я не думала, что он вообще этого захочет. Напрягаться, ворошить связи, приезжать. Самому, в конце концов, а не прислать кого-то, чтобы меня, дурочку, снова в машину запихнули да на очередную базу отволокли.

Чёрт, он же один тут. Стоит напротив, нюхает меня, дышит тяжело и прерывисто, рвано, а у меня ощущение липкой паутины на коже, а я бабочка с поломанными крыльями. И сопротивляться бесполезно, когда такой пожар в крови, и не противиться кажется невозможным.

Я действительно сумасшедшая, если так отчаянно хочу его тепла. И сильных рук, и мощного тела, и его всего. Господи, во что я вляпалась?

— Просто ответь: зачем ты на самом деле приехал?

— За тобой, — повторяет тихо на ухо уже сказанное недавно в магазине, а я сглатываю.

— Я это слышала… но зачем тебе это?

— Мне оказалось тебя дико мало, веришь? Всё тело ломит, словно меня под каток положили и давят, давят.

— Выпей парацетамол.

— Мне даже виски не помогает, — короткий резкий смешок и тяжёлый вдох, от которого волоски на моём теле становятся похожими на крошечные антенны. — Мать его, как же я хочу тебя… невыносимо.

Крымский касается губами выемки между шеей и плечом, и я жмурюсь от того, насколько острым ощущается поцелуй. Как укол адреналина прямо в сердце.

— Сбежала, стерва… погубить меня решила?

Артур оставляет влажную дорожку из поцелуев, но не пытается прикоснуться ко мне. Кажется, кто-то смотрит на нас, а я в любой момент могу сделать шаг назад, но…

— Злата, соври, что не хочешь меня. Соври, что не рада меня видеть, что тебе не нравятся мои поцелуи, — то ли шепчет на ухо, то ли рычит, а я сглатываю твёрдый комок в горле. Только не помогает. — Просто скажи это, озвучь. И я уеду. Обязательно уеду. И больше никогда не вернусь.

Поддевает мой подбородок и впивается в него пальцами, причиняя не боль, нет. Просто показывает, каким умеет быть. Жёстким. Властным. Нетерпеливым.

— И ты действительно уедешь? — смотрю ему в глаза, опускаю взгляд на губы с чётким контуром, а в их уголках усмешка дрожит.

— Конечно, уеду. Я же для этого носом землю рыл, мчал сюда, чтобы вот так вот всё бросить и просто уехать обратно. Без тебя.

— Зачем я тебе?

— Хочется, — пожимает плечами. — До лихорадки хочется.

— Секса?

— Тебя. Будто мне не с кем сексом заняться в этой жизни.

— Отвратительная честность, — фыркаю, но Крымский уже слишком близко.

Мой личный шторм надвигается, сминает меня, а губы уже в плену голодного поцелуя. И прежде, чем снова потерять над собой контроль, вцепиться в широкие плечи, я слышу жалобный звук падения на асфальт пакета с покупками.