13 глава

Злата

Тем вечером было плохо. И не потому, что я жалела о сказанном и не уехала с Крымским, от восторга распахнув глаза и рот. А именно потому, что знала — я всё сделала правильно. И была уверена, Крымский тоже это понял. Если не сразу, то после обязательно поймёт.

Он не пошёл за мной и я, только зайдя за угол, привалившись спиной к первому на пути деревянному забору, осознала: внутри, в самом дальнем уголке души, где-то очень-очень глубоко, ждала этого. Ждала… глупость какая-то. Откуда во мне этот романтизм? Ещё и с Крымским связанный? Ересь, полная ересь, от которой нужно избавляться как можно скорее.

Но тогда он не сделал и шага, не окликнул, и вскоре мимо, будоража всех собак диким рёвом мотора, промчался огромный чёрный мотоцикл. Через секунду скрылся вдалеке, даже следа не оставил. Он стёр себя из моей жизни, словно ластиком. И я знала: наступит утро, Крымского закружит хоровод дел, планов на будущее и текущих вопросов, и он забудет, кто я такая.

И это будет правильно. Наверное.

Я пришла домой, обняла тётю Таню и, уткнувшись носом в её пахнущую ванилью, сдобой и полевыми цветами грудь, заплакала. Да что там, зарыдала — горько так, жалобно, с подвыванием и срывающимся дыханием. До дрожи и истерики, и добрая тётушка гладила меня по голове, жалела и после мне на темечко упала тяжёлая капля.

Тётя Таня тоже плакала. О погибшем в море муже-капитане. Прошло много лет, а она так и не смирилась с потерей и не научилась быть счастливой без него. Я совсем его не помню, но почему-то всегда была уверена: он был самым лучшим. Иначе бы плакали бы о нём так долго?

Впрочем, человеческая душа — потёмки.

А о чём плакала я? Не знаю. О свершившемся прошлом и не случившемся будущем. Не о ком-то конкретном, нет. Обо всём, что было и ещё, наверное, не раз случится.

А ночью я наконец-то уснула без сновидений. Впервые за долгие месяцы меня накрыло непроглядной чёрной тьмой, в которой не поместилась ни единая вспышка горькой памяти. Ничего. Только мгла да клочки серого тумана.

Стало проще. Утром проснулась и улыбнулась. Чёрт возьми, я улыбнулась и за это я была благодарна Крымскому — он показал мне, что жизнь продолжается и в ней можно найти место для хорошего.

А сейчас, спустя неделю, я стою возле небольшой бортовой машины, и ароматы разыгравшегося не на шутку лета снова заставляют улыбаться.

— Всё, можно ехать, — тётя Таня укладывает в кузов последний на сегодня ящик, полный спелой ароматной клубники. — Юрик, заводи мотор!

Юрик — высокий молчаливый парень, мистер Помогайка, с буйной тёмной шевелюрой кивает, вытирает широкой натруженной ладонью пот со лба и занимает водительское место.

— Злата, поехали с нами. Развеешься, — тётя Таня, одетая в клетчатый рабочий комбинезон, улыбается и ненавязчиво подталкивает меня в сторону машины. — Места внутри всем хватит.

И правда, нужно выбраться в люди. Надо с чего-то начинать свою новую прекрасную жизнь, правильно?

Я занимаю место рядом с Юриком, он странно хмыкает, устраивается поудобнее и смотрит строго впереди себя, словно никого больше в машине нет. Вскоре хлопают дверцы с обеих сторон, я расслабляюсь и вытягиваю ноги, и мы дружной троицей едем на рынок, где у тёти Тани небольшая овощная палатка. Фрукты, ягоды — дары местной природы, всего по чуть-чуть, зато натуральное и свежее. Всю эту неделю я помогала в саду, ухаживала за клубничными грядками и лечила растрёпанную душу простым и понятным трудом. Почти примитивным и первобытным, монотонным, но таким целебным. И совсем не думала о Крымском, хотя…

Он ведь то и дело возникал перед глазами, и в такие моменты я смотрела в небо и желала ему счастья. Пусть всё у него будет хорошо, пусть не делает глупостей и не воюет с драконами, а если и сражается, всегда выходит победителем. Я знала: он не отступится, и тогда желать удачи и молиться нужно будет за Колю.

Жалела ли я о бывшем муже? Нет, конечно — его жизнь, Артур прав, действительно не стоит и ломаного гроша. Желание уничтожить его, как не отгоняй, никуда не делось. Я сколько угодно могла притворяться, что меня не волнует судьба Николая, фигушки — ненависть вот она, крепко в меня вцепилась.

В такие моменты, когда воспоминания о муже накатывали, становилось страшно от той ярости, что рождалась во мне, захлёстывала с головой. И приходилось скрываться где-то в дальнем углу, сжимать до боли кулаки и пытаться успокоиться. Получалось, но лишь на короткое время.

Будь он проклят. Роматов, будь ты проклят, урод.

Рынок — шумный, переполненный гудящим роем покупателей и крикливыми продавцами, окутывает возбуждением, иллюзией жизни. Припарковав машину, Юрик лихо встряхивает тёмными кудрями и ловко спрыгивает на землю, но отходить далеко не торопится. Напротив, расправляет широкие плечи, выгибается, а светлая футболка задирается, обнажая крепкий живот. Глянув на меня искоса, скрывается из вида, а я не сдерживаю широкой улыбки.

Сколько ему? Лет двадцать, наверное — мальчик ещё совсем. И рисуется перед малознакомой женщиной, мышцами играет, провоцирует моё внимание к своей персоне и тайком подглядывает за реакцией. Смешной, честное слово, забавный.

Тётя Таня касается моего плеча, переключает на себя внимание, отвлекает от размышлений. Улыбается.

— Я рада, что ты согласилась с нами поехать. Тебе это пойдёт на пользу.

Она права, и я хочу сказать об этом, поблагодарить, но горло сжимается от спазма. Уголки глаз увляжняются, но это из-за нежности. К Тёте Тане не могу испытывать ничего другого.

Короткие объятия. Взмах ресницами, осушающий слёзы. Короткий поцелуй в щёку, а внутри столько благодарности и любви к этой замечательной женщине, давшей мне покой и безопасность, что хочется кричать об этом на весь мир.

Знайте, верьте, хорошие люди — они кругом. Просто им нет нужды выпячивать свои достоинства.

Об этом мне хотелось бы сказать каждому, кого встречу сегодня, но боюсь сойти за сумасшедшую или настырную проповедницу.

День проходит чудесно, клубника разлетается, как горячие пирожки и я, расфасовывая её в пакеты, протягиваю каждому покупателю с улыбкой. Иногда к прилавку подходят мамы со своими малышами. Те тянут пухлые ручки к сладким ягодам, улыбаются от уха до уха, и каждый раз внутри больно ноет, разрывает на мелкие кусочки. И тогда мои руки дрожат, потому что знаю — в моей жизни никогда не случится такого шумного и вредного счастья. Но тётя Таня рядом, и я держусь. Надо же когда-то уже смириться с этим, верно? Надо уже начинать.

— Всё, пора домой, — удовлетворённо улыбается тётя Таня, прощается то с тем, то с этим до следующих выходных, а мы вместе с Юриком помогаем собрать пустые ящики. Снова грузим их в кузов и мчим домой, весьма довольные собой и прошедшим летним днём. Побольше бы таких.

Мне хочется улыбаться и повторить. Это был интересный опыт, и, сидя в машине, всю обратную дорогу думаю, что улыбаться мне теперь намного проще. Легче. Машина подпрыгивает на каждой кочке, Юрик с тётей Таней о чём-то тихо переговариваются, обсуждают насущные вопросы, а я закрываю глаза и впадаю в сладкую дрёму.

— Что это? — тревожится тётя Таня, когда мы въезжаем на нашу улицу, а я распахиваю глаза и крепко впиваюсь пальцами в свои колени. — Никогда у меня таких гостей не было…

— Хм, красивый аппарат, — Юрик присвистывает и качает головой.

А я моргаю пару раз, чтобы понять, не снится ли мне всё это. Потому что у нашей калитки стоит, сверкая на солнце смоляными боками, мотоцикл.

Я усиленно пытаюсь вспомнить: тот самый ли это мотоцикл. Не выходит — слишком плохо я разбираюсь в конфигурации и деталях дизайна железных коней. На мой вкус они вообще все одинаковые, хоть и знаю, что это не так.

— Злата, всё хорошо? — тётя Таня трогает меня за плечо, а я вздрагиваю. — Детка, ты побледнела.

Неужели правда? Касаюсь щёк ладонями, а кожа ледяной кажется.

— Да-да, всё отлично, — натянуто улыбаюсь, но, кажется, даже Юра мне не верит.

Но он молчит, лишь плечами пожимает. И правда, его это никаким боком не касается, он и не должен как-то особенно реагировать, а мне и не нужны его реакции.

На мгновение остаюсь одна в кабине. Зажмуриваюсь, делаю глубокий вдох и, набравшись храбрости, выхожу вслед за тётей Таней. А та уже стоит рядом с мотоциклом, вертит головой — ищет хозяина, наверное, — но никого поблизости нет.

— Клава, — окликает возящуюся в крошечном розарии перед домом напротив соседку, а та вскидывет голову и прикладывает ладонь козырьком ко лбу. — Ты видела, чей это монстр?

— Не-а, — разводит руками, а с лезвия небольшой мотыги комьями осыпается влажная земля. — Мы ж вместе на рынке были. Ничегошеньки я не вида́ла.

Чем внимательнее присматриваюсь к мотоциклу, тем отчётливее понимаю — он другой. Отличается от того, на котором Крымский приезжал неделю назад. Не знаю, откуда я так хорошо это знаю — у меня ведь не было времени разглядывать в деталях байк Артура, — но внутренний голос на все лады орёт: не он, Злата. Это не он.

Вот и замечательно, потому что я не очень готова к нашей повторной встрече.

— Кто это всё-таки? — ни к кому особенно не обращаясь, интересуется тётя Таня. В задумчивости трёт пальцами пухлый подбородок с глубокой ямочкой и обходит мотоцикл по кругу.

— Мало ли, может, заглох кто-то, — разводит руками Юра. Его тёмные глаза горят детским восторгом, когда он рассматривает мотоцикл. Даже кадык прыгает вверх-вниз, до того сильно пытается скрыть свои эмоции, восторг.

Эх, мальчишки.

— Давайте чай пить, — предлагаю, наверное, слишком бодрым голосом, и тётя Таня озирается и косится на меня подозрительно.

Но я теряю любую концентрацию внимания, когда краем глаза замечаю идущего в нашу сторону высокого мужчину. Он рассматривает окрестности, активно вгрызаясь белыми зубами в рожок шоколадного мороженого.

— Саша, — выдыхаю, хотя до этого мгновения помнить не помнила имени того мужика, который окольными путями вёз меня на базу.

А тут увидела и прямо насквозь прострелило.

Саша замечает нас, хмурится, а у меня предчувствие нехорошее. Вот кого меньше всего ожидала тут увидеть, так это его. И почему именно он? Где сам Крымский?

Что вообще происходит?!

— Ты его знаешь? — шепчет тётя Таня и крепко хватает меня за предплечье. Выступает вперёд, будто мне требуется защита, но я уверяю её, что ничего эдакого тут не происходит.

— Знаю, да, — киваю и добавляю, пока Саша не приблизился к нам критически: — Тёть Тань, идите в дом. Я потом объясню, но пока, пожалуйста, послушайте меня.

Наверное, что-то в моём тоне настолько убедительно, что тётя Таня не спорит. Напротив, хватает Юрика под руку и уволакивает его подальше от манящего смоляными боками мотоцикла.

Пара мгновений и я остаюсь одна, а помощник Крымского или кто он там ему, широкими уверенными шагами приближается. Чёрная куртка небрежно зажата под мышкой, рука занята мороженым, а глаза блуждают где-то далеко-далеко.

Инстинктивно прячу за спину руки, переплетаю пальцы и жду, что будет дальше. Надеюсь, этот не будет забрасывать меня на плечо?

— Доброго дня, — улыбается и бросает в рот донышко вафельного рожка. Активно жуёт, а я откашливаюсь. — Уже четыре часа тут торчу…

— Зачем? — вскидываю голову, ловлю его взгляд, а в нём никаких эмоций.

Вместо ответа Саша бросает куртку поперёк сиденья, парой ловких движений справляется с застёжкой на приделанной сбоку сумки и, отбросив в сторону крышку, достаёт оттуда мой клатч.

— Вот, держите, — Саша кажется абсолютно расслабленным и равнодушным, даже не смотрит на меня, но и уезжать никуда не торопится. — Всё в целости и сохранности.

Я прижимаю к себе сумку, а Саша обходит мотоцикл и направляется прямо к невысокой лавочке возле забора. Усаживается, вытягивает длинные ноги, складывает на груди руки и, чёрт возьми, закрывает глаза.

— Эм… спасибо, что заехали и завезли мои вещи.

Он не реагирует. Замирает, словно памятник, и лишь ритмичное покаливание грубого ботинка из стороны в сторону наводит на мысль, что он не умер вдруг резко.

— Вы кого-то ждёте?

Он не отвечает, но вдруг распахивает глаза. Смотрит на меня с непонятным выражением, усмехается и взмахивает рукой, отгоняя муху.

— Включите телефон, Злата.

И снова впадает в свой анабиоз. Честное слово, дурдом какой-то.

— Вам там случайно не пора обратно возвращаться? Мне кажется, вы засиделись. Вас шеф не хватится?

Я языка чуть было не срывается слово "хозяин", но я вовремя себя обёргиваю. Вовсе ведь не имею желания никого обижать и провоцировать, но мне совсем не нравится замерший истуканом возле наших ворот малознакомый мужик, у которого на поясе чехол для ножа. И нож в нём! Вон, рукоятка торчит.

— У меня приказ. А вы просто включите телефон, — повторяет, не открывая глаз, а я топаю ногой. На это, конечно, никто внимания не обращает, но мне становится легче.

Крепче сжимаю в руках сумку, так неожиданно вернувшуюся ко мне, и вхожу в распахнутую калитку. Тётя Таня оказывается рядом, я взмахиваю рукой и прошу немного одиночества. Меня понимают без слов, и это именно та бесценная роскошь, доступная в доме старинной маминой подруги.

Прохожу в беседку, плюхаюсь на полированную и вскрытую лаком лавочку и кладу сумку рядом. В ней словно бы бомба находится, и мне так тревожно. Сама не знаю, почему.

Значит, надо включить телефон. Ну что ж, надо так надо.

Первым попадается паспорт, и я машинально рассматриваю его страницы одну за другой. Пока не нахожу штамп о разводе. Как в самом деле просто оказалось — шмякнуть печать в документ, пока одна из сторон лежит в больнице. И это меня не очень тревожит — быть женой Романова мне хотелось оставаться меньше всего, просто…

Просто это лишнее напоминание, как мало в этой жизни может сделать человек, у которого нет ни денег, ни связей.

Откладываю паспорт в сторону, словно его листочки ядом пропитаны, достаю ту самую красную помаду, которой красила губы перед походом в клуб и сама не знаю чему улыбаюсь. Это было совсем недавно, а будто бы тысяча лет прошло. Забавно очень, честное слово.

Вот и телефон, и я несколько минут смотрю на него ошарашенно. Это не мой мобильный! Я же не сумасшедшая и точно помню, каким именно он был, а этот… Безобразно дорогой, новенький, коробки только не хватает и кассового чека. Ерунда какая-то. Зачем?

Нащупываю сверху крошечную кнопку, телефон слабо вибрирует, включает экран, а у меня сердце колотится, кажется, во всех местах сразу, в каждой поре трепещет.

Сначала ничего не происходит, и я разминаю пальцами левую ладонь и смотрю, как зачарованная, на экран. Что это за шутки вообще? Что за очередной бред родила больная фантазия Крымского?

Но вдруг телефон оживает стандартной мелодией одного из мессенджеров, и просьба принять входящий звонок расчерчивает экран.

Крымский. Его имя вбито в список контактов, а я борюсь с желанием зашвырнуть телефон в кусты и больше никогда его не доставать. Но у меня слишком велико желание выяснить, какую игру затеял Артур и почему его гончий пёс никуда не собирается уезжать.

— Артур, это как всё называется? — я не трачу время на никому не нужные приветствия — мы с Крымским слишком быстро перешагнули этап взаимных расшаркиваний. — Зачем твой Саша сидит у наших ворот и делает вид, что ему больше нечем заняться?

— Это называется охрана.

— Охрана? О чём ты? Мне не нужна охрана!

Длинная пауза в трубке, а после тяжёлый уставший вздох. Протяжный такой.

— Нужна, Злата. Очень, просто ты пока об этом не знаешь. И да, Саша оттуда не уедет, даже не проси, у него мой приказ.

Да что же это такое в самом деле?!

— Артур… — но мне не дают сказать ещё хоть что-то.

— Злата, нам нужно встретиться, это важно, — говорит, и впервые мне кажется, что просит. У него голос странный такой: слишком хриплый, словно ему говорить больно. — Сегодня вечером, в девять. Я приеду, — а после добавляет: — Я очень соскучился, правда. Но ты права оказалась, существуют не только мои желания.

— А что ещё?

— Твоя безопасность. Всё, Злата, в девять будь готова.

И отключается, а я смотрю впереди себя, но совсем ничего не вижу. Странно всё это, очень странно.